Приват - клик по "человечку" слева от ника форумчанина. Паблик- стереть двоеточие (или символ @) ника юзера. Нарушения Правил Форума в чате запрещены. Есть тема "Политика. Новости, статьи, обсуждения " в разделе "Не политические Новости" - политику обсуждаем там.

Автор Тема: Читатель -- Недостреленный  (Прочитано 1060 раз)

Онлайн Kard

  • Утро добрым не бывает!!!
  • Модератор
  • Полковник Гвардии
  • *

+Info

  • Репутация: 3085
  • Сообщений: 6971
  • Activity:
    43.5%
  • Благодарностей: +6688
  • Пол: Мужской
Re: Читатель -- Недостреленный
« Ответ #10 : 11-08-2018, 20:41 »
+3
You are not allowed to view links. Register or Login

   Глава 6.

   В трубке вскоре ответили:
   - Маршалк у аппарата. С кем имею честь?...
   - Здравствуйте, товарищ Маршалк! - произнёс я. - Вас беспокоит Кузнецов, помните, мы с женой приехали из Петрограда?
   - Да, да, припоминаю, молодой человек. Добрый день. Слушаю вас, чем вызван ваш звонок?
   - Тут такое произошло, товарищ Маршалк... - начал я сбивчиво объяснять. - Я обезвредил двоих грабителей... ну, как обезвредил... насмерть. Они ограбили одну квартиру, кажется, убив женщину, и начали грабить вторую с угрозой жизни её хозяйке. Я вмешался. Вот сейчас нахожусь в этой квартире с хозяйкой и двумя трупами. И еще на другом этаже, похоже, убитая...
   - Я вас понял. Сейчас вышлю группу, кто у нас сейчас найдется свободный. Подождите наших сотрудников. Диктуйте адрес...
   - Тут еще вот какое дело, товарищ Маршалк, - добавил я. - У одного из этих грабителей бумажка, написанная как будто бы от ЧК.
   - Скверное дело, молодой человек, - задумался Маршалк. - Вы уверены, что это ЧК.
   - Как раз думаю, что нет, - ответил я. - Написано непохоже на документ, какая-то подделка.
   - Вот что, молодой человек. - решил Маршалк. - Я сам выеду по вашему происшествию. И Розенталя предупрежу, чтобы он связался с Чрезвычайной Комиссией на предмет опознания и сличения документа. Ничего не трогайте, самодеятельностью не занимайтесь. Ждите нас.
   Я уточнил у Софьи Александровны адрес её квартиры и продиктовал по телефону. Осталось только ждать.
 
   Прибыл Маршалк довольно быстро. Ну тут со Знаменского и пешком за полчаса дойти можно, а он, скорее всего, взял извозчика. Позвонил в квартиру, хозяйка открыла ему дверь. Выглядел Маршалк представительно: строгое черное пальто из хорошей ткани, меховая шапка. Войдя, он поздоровался с нами, снял шапку и представился:
   - Маршалк Карл Петрович, уголовно-розыскная милиция.
   - Романовская Софья Александровна, - ответила пожилая женщина и пригласила, - Прошу вас, пройдемте в кабинет.
 
   В кабинете Маршалк заинтересовался представшей перед ним картиной с лежащими телами. Он нагнулся, осмотрел убитых, обратил внимание на выбоину в стене, попросил меня предъявить револьвер, посчитал стреляные гильзы в барабане. Изучил оружие грабителей, заметил, что револьвер первого производил один выстрел. Вгляделся в бумажку якобы от ЧК, найденную мной. Затем мы поднялись на четвёртый этаж, открыли незапертую дверь квартиры и увидели лежащую в прихожей убитую выстрелом женщину средних лет. Софья Александровна выглядела бледно, но держалась прямо, хотя было видно, что дается ей это нелегко. Она узнала в убитой свою соседку с верхнего этажа. Вернувшись обратно на третий, Маршалк выслушал мой рассказ о событии и деталях ограбления, задавая уточняющие вопросы. Когда я упомянул, что узнал лицо одного из бандитов, бывшего на Малой Дмитровке среди анархистов, Маршалк поморщился: "Их, к большому сожалению, сложно приструнить. Они бросаются громкими словами о свободе и революции, а сами, на мой скромный взгляд, враги любого порядка и любой власти. Попомните моё слово, молодой человек, и нынешняя власть еще столкнётся с ними."
 
   В это время приехал Розенталь с чекистом, представившимся как товарищ Петерсонс и говорившем с явным акцентом. Он осмотрел трупы грабителей:
   - Нет, это не наши.
   - Вот их якобы "мандат", - показал ему Розенталь. - Похоже на явную подделку.
   - Очень грубую подделку, - подтвердил Петерсон. - Не оформлена должным образом, печать смазана, подпись не различима. Даже не потрудились. Это ваше дело, обычное ограбление.
   - Молодой человек видел одного из них среди анархистов около захваченного купеческого собрания на Малой Дмитровке, - добавил Маршалк еще одну подробность. Петерсонс недовольно прищурился:
   - Анархисты... Который из них?
   - Вот этот, - указал я.
   - А вы кто? - задержав на мне колючий взгляд, спросил Петерсонс.
   - Это товарищ Кузнецов, они с женой приехали к нам из Петрограда с мандатом Комитета Охраны, - вставил Розенталь. Недоверие во взгляде чекиста значительно уменьшилось:
   - Из Петрограда... Это отлично. Расскажите, когда и как вы его видели? - спросил Петерсонс, кивнув на грабителя.
 
   Я описал нашу поездку в день приезда, неожиданную пальбу и вышедших из особняка анархистов, Петерсонс задумчиво слушал.
   - Мы заберем трупы, предъявим лидерам анархистских групп для опознания. Попробуем надавить, чтобы прижали своих, - произнёс чекист. - Пришлю подводу. Товарищ Кузнецов, возможно, вы нам понадобитесь. На этом всё. До свиданья, товарищи, - попрощался он и ушёл.
   "Вот уже и ЧК обо мне знает, засветился, - недовольно подумал я, - радует хоть, что в хорошем ключе."
 
   После ухода чекиста мне пришлось повторить еще раз описание событий и своих действий, теперь и для Розенталя. Он выслушал и задал вопрос:
   - А когда вы, товарищ Кузнецов, поняли, что это не из ЧК?
   Я рассказал про свои доводы и добавил:
   - А когда прочитал этот поддельный мандат, то всё подтвердилось.
   - А вы, молодой человек, оказывается, грамотный, - удивился Маршалк, - поскольку смогли прочесть этот "мандат".
   - Читаю я хорошо, - стушевался я, недовольный своей болтливостью, - я в другом смысле учиться хотел...
   - А ну-ка берите и пишите... - Розенталь пододвинул ко мне письменный прибор и лист бумаги на столе в кабинете. - Готовы?
   Я присел на стоящий рядом стул, открыл крышку чернильницы, неловко взял в руки ручку с металлическим пером, примеряясь к ней. Первый раз в жизни беру в руки такую ручку и перьями пишу первый раз. "Как их держать то, чтобы руки в чернилах не измазать?" - подумал я и ответил:
   - Готов...
   - Пишите, - сказал Розенталь. - Вся власть Советам!
 
   Я написал эту фразу, макая несколько раз ручку в чернильницу и царапая пером по бумаге. Нажим я регулировать совсем не умел, и линии у меня выходили то жирными, с каплями клякс, то тонкими и бледными. Металлическое перо цеплялось за бумагу, особенно не хотело оно двигаться вбок, оставляя за собой бороздки. Буквы вышли кривыми, как будто писал первоклассник. Розенталь посмотрел на мои мучения и только хмыкнул. Маршалк взглянул на написанный текст и поправил меня:
   - Вот здесь, молодой человек, вместо "есть" пишется "ять", а в конце вы забыли "ер". Но, в целом, не дурно, я ожидал худшего. Но учиться вам, несомненно, понадобится, так оставлять нельзя, - добавил он.
   Я подумал про себя, что недолго мучиться осталось с этими "ятями" и "ерами" на конце - через полгода пройдёт реформа орфографии.
 
   - Будете пока, если понадобится, писать карандашом и осваивать правописание, - вынес решение Розенталь. - Мы вас принимаем в уголовно-розыскную милицию. Вы показали себя с хорошей стороны. Ваша бдительность, принятое решение и умелое исполнение обезвредило врагов рабоче-крестьянской власти и спасло жизнь гражданки.
   "Вляпался, не отвертишься, - мысленно огорчился я. - Доброе дело не останется безнаказанным... С другой стороны, работы у меня нет, а тут паёк, столовая. И от ненужного внимания ЧК меня эта работа хоть как-то прикроет."
   - Я согласен, - кивнул я Розенталю.
   - Только вот что ещё я хотел вам сказать, молодой человек, - добавил Маршалк. - В ваших условиях цейтнота и их численного превосходства вы предотвратили ограбление на довольно приличном уровне. На вашей стороне была внезапность и то, что грабители не ожидали нападения, вы напали первым. Вы сначала стреляли, а потом, образно говоря, сказали "руки вверх". Но, хочу заметить, мы не налётчики. Мы не стремимся уничтожить преступников, а должны передать их правосудию. Поэтому в дальнейшем постарайтесь вначале предложить сдаться, и стреляйте в случае отказа.
 
   Я подумал, что и правда, стал почему-то легко относиться к стрельбе в людей. Может быть, я еще эмоционально не принял, что живу обычной жизнью, пусть и в прошлом и в другом теле, и для меня окружающее до сих пор имеет привкус виртуальности? Но вокруг не игровые компьютерные персонажи, а живые люди. Или веяние этого времени уже коснулось меня - времени, где ценность человеческой жизни падала с каждым годом, каждым месяцем. Началось еще раньше, с террора народовольцев и эсеров, которому даже сочувствовала часть образованного и "приличного" общества. Продолжилась с разгоном шашками и стрельбой царской власти по демонстрантам, с озлобленными крестьянскими восстаниями и не менее озлобленным их подавлением, вооруженными столкновениями в пятом году. Несколько лет Первой мировой войны приучили многих к смертям, своим и чужим, и научили использовать оружие массы людей. Две революции подряд, буржуазная и социалистическая, сломали прежние устои и привычные порядки в сознании людей. А дальнейшее разделение и ожесточение Гражданской войны сведет человеческую жизнь к совсем малой величине. Потеря авторитета любой власти и утрата веры привела к тому, о чем предупреждал Достоевский в "Братьях Карамазовых" словами одного из персонажей: "Если Бога нет, то все дозволено".
   И вот эту жестокую разбушевавшуюся стихию предстоит в скором времени приводить к порядку и мирной жизни, предстоит любой власти, какой она бы ни была, красной, белой. Иначе она не будет властью и не сможет обустраивать в стране мирную жизнь. А менталитет вражды, разделения и поиска врагов еще долго будет аукаться в стране даже после окончания открытых военных столкновений.
 
   - Понял, - сказал я, - Я постараюсь...
   - Значит, завтра жду вас утром на третьем Знаменском, - добавил Розенталь.
 
   Маршалк обыскал убитых и вынул из карманов грабителей золотые украшения, часть из которых Софья Александровна признала принадлежавшими убитой соседке, так как когда-то видела их на ней. Они с Розенталем составили опись обнаруженных ценностей, подписались, и завернули их с описью в бумажный сверток, который взяли с собой. В это время приехали сани, которые прислал Петерсонс. Мы вынесли и погрузили тела грабителей на сани, и они увезли их в ЧК. Розенталь закрыл квартиру убитой на четвёртом этаже и попросил Романовскую передать ключ дворнику. Они распрощались и ушли. Я тоже стал уходить и прощаться с Софьей Александровной.
   - Простите, молодой человек, я не могу вспомнить, как вас зовут? - спросила она.
   - Александр Владимирович, - ответил я, - можно просто Александр.
   - Александр... Я благодарна вам от всей души. Вы поступили благородно... Я не знаю, как смогла пережить такое происшествие... - пожилая женщина обхватила себя за плечи. - Приходите ко мне с визитом, с женой приходите. Наша библиотека в вашем распоряжении.
   - Я очень благодарен вам за приглашение, Софья Александровна, и передам его жене. Мы обязательно придём. А сейчас разрешите идти. Всего доброго, Софья Александровна.
   - Всего доброго, Александр, - попрощалась женщина и закрыла дверь.
 
   Я спустился по лестнице, вышел из подъезда и пошел домой на Каретный. День перевалил за середину. Уже сильно хотелось есть, что-то там у нас оставалось из вчерашнего. Да и оружие нужно почистить и зарядить. В этом мире оно может стать условием выживания. А тем временем буду дожидаться Лизу, чтобы сообщить ей новости сегодняшнего насыщенного событиями дня.
 
   ............................
 
   Лиза пришла, когда стемнело. Я к тому моменту уже сварил картошку, которую Лиза получила вчера на новом месте работы. Надо сказать, в Москве с продуктами было получше, чем в Петрограде, не досыта, но получше, Лиза отметила это в первые же дни. Сказывалась бОльшая близость к сельскохозяйственным районам, лучшая транспортная доступность и расположение внутри страны, в отличие от стоящей на границе и близкой к фронту столице.
 
   Новости об ограблении и дальнейших событиях Лиза выслушала с волнением. Известие же о том, что я буду работать в уголовно-розыскной милиции заставили её встревожиться. Я как мог успокоил девушку, а она взяла с меня обещание не лезть на рожон и быть осмотрительным - Лиза слышала на своем месте работы о сложной криминальной обстановке и частых перестрелках. С ослаблением власти уже после Февральской революции возросло количество желающих поживиться за счет других. А большинство обывателей предпочитало не вмешиваться, живя по принципам каменных джунглей: "кто сильнее, тот и прав" и "своя рубашка ближе к телу". Сильнее в глазах обывателя были сейчас преступники, и поэтому вечером на крики "Караул! Помогите!" помощи было не дождаться, а при дальнейших опросах никто ничего не видел и ничего не знает.
 
   Наутро на работу мы пошли вместе. В здании на третьем Знаменском Лиза свернула в канцелярию, а постучался в кабинет Маршалка и Розенталя. Насколько я понял, Маршалк был начальником уголовно-розыскной милиции Москвы еще при царе и Временном правительстве, а рабочий-большевик Розенталь был поставлен Московским советом рабочих и солдатских депутатов к нему комиссаром. Мне выдали выписанное на бумаге удостоверение о том, что я являюсь сотрудником. Оружие у меня было, я получил некоторое количество патронов к нему. Меня пока прикрепили под начало такого же молодого как и я рабочего Павла Никитина, который был чуть более опытен, он проработал уже около двух месяцев. Для меня же был еще плюс, что он знал Москву и не только центральные улицы, но и бедные окраины.
 
   С утра было совещание о свежих происшествиях и распределение задач. За ночь стали известны несколько убийств, ограблений и краж. Меня с непривычки впечатлил размах, с которым действовали преступники. Они могли совершать грабежи большим группами, с десяток и даже более человек, все были вооружены, был даже случай с использованием автомобиля, на котором грабители спокойно уехали с места происшествия. Чтобы обезвреживать такие крупные банды нужно было собрать большинство московской розыскной милиции или просить помощи у красной гвардии.
 
   Сегодня нам с Никитиным досталась "мелочь" - кража крупной партии ткани у пошивочной артели. Преступники узнали, что в артель привезли под сотню рулонов ткани, ночью взломали замки на нескольких дверях и вывезли украденное. Артель обратилась в милицию и сообщило о краже. Нам предстояло выехать на место, осмотреть всё и опросить людей.
 
   - Ну что, Саш, почапали, - обратился ко мне Никитин. - Это в Замоскворечье, щас на трамвай, потом через мост, и пешочком. За часик, думаю, доберёмся.
   - А что, транспорта своего нет? - поинтересовался я.
   - А ты думал, - рассмеялся Никитин. - Кто нас возить то будет? АвтО нам не дают, так что трамвай, извозчики и на своих двоих. За день, бывает, находисси, ноги отваливаются. Ну ты не дрейфь, привыкнешь!
   Ободренный таким напутствием, я пошел вслед за ним на выход из здания.
 
   Мы вышли на морозную улицу, вскочили на подножку проходившего трамвая, потом перебрались по мосту через Москву-реку и углубились в район мелких улочек и двухэтажных домов и складов. Приблизительно через час по ощущениям мы были на месте. Артель размещалась в двухтажном доме, на первом этаже которого был склад со входом со стороны двора. Ворота во двор были открыты, замок на них был сбит. Замки на двери склада были вырваны, на внутренних дверях тоже. Никитин зашел внутрь и представился. Пожилой счетовод артели обрадовался и показал нам, где располагалась партия товара. Склад был обчищен полностью. Осталась только одна штука ткани, унесённая ранее артельщиками в другую комнату и там оставленная. Мы внимательно осмотрели ткань, пощупали. Я даже попросил клочок для образца, который мне и отрезали большими ножницами.
   - Много было ткани то? - поинтересовался Никитин.
   - Порядочно... - повздыхал артельщик. - Привозили на двух подводах.
   - А когда привозили?
   - Вчера утречком и привозили.
   - А кто знал об этом?
   - Так все и знали. Да и видели все, кто тут ходит. Две подводы незаметно не провезёшь... - ответил счетовод.
 
   Однако, как оказалось, две подводы очень даже незаметно провезёшь. Мы полдня обходили местных, дворника, жителей соседних домов, спрашивали, кто что видел вчера вечером, ночью или поутру, но никто ничего не видел. И не слышал, даже когда сбивали замок с ворот.
 
   - Вот так то, брат, - устало сказал мне Никитин. - Несознательный элемент кругом. Мелкобуржуазный. Перевоспитывать их надобно, в духе социалистической сознательности.
   Я ничего не ответил. Походил по двору артели, посмотрел. Конечно, и склад, и двор был полностью истоптаны еще с утра. Толпа артельщиков и просто любопытных насмотрелись, поохали, повздыхали над кражей и затоптали все возможные следы. Я походил по краю двора и подозвал Никитина:
   - Паш, подойди. Смотри... - и указал на отпечаток у самого забора.
   - Ну, след лошадиный, - сказал Никитин, - подкованный. Погодь, ты думаешь, что это преступников лошадь?
   - Не знаю, - честно сказал я. - Может и их, а может и тех, кто привозил. Сегодня во двор никто не заезжал. А позавчера и днем раньше снег падал. Так что след вчерашний либо ночной.
   - Как только не затоптали... - проговорил Никитин. - Видно, лошадь по краю в обход двора повели.
   - Знать бы чей это след, - вслух подумал я.
   - А щас, погодь, мы и спросим, - оживился Павел.
   - У кого? У следа? Тут же никто ничего не видел, - подначил я.
 
   Никитин ушел в здание артели, вызвал оттуда артельщиков и стал спрашивать, как вчера заезжали подводы. Путем долгих обсуждений, воспоминаний и споров выяснили, что, вроде, привозившие по этому краю не проезжали.
   - Ну, здорово ты выяснил! - обрадовался я, - Теперь ясно, что это след лошади похитителей.
   - А то! - шутливо подбоченился Никитин. - Знай наших.
 
   Я достал из кармана четвертинки листа бумаги вместо блокнота и остаток карандаша и тщательно зарисовал след с подковой в натуральную величину со всеми различимыми деталями подковы и расположения гвоздей.
   - Ну ты прям Пинкертон, - поддел меня Павел, - Так по следу и искать будешь?
   - А то! - повторил я его слова. - Поможет, не поможет, но это - улика! - и я важно поднял вверх указательный палец.
   - Ну ладно, пойдём что-ли, Пинкертон, - Павел рассмеялся и хлопнул меня по плечу.
 
   Мы вернулись на Знаменский, доложились начальству, выслушали недовольство, что не нашли свидетелей, тут же получили одобрение, что привезли образец ткани и рисунок следа и были отпущены обедать. "Паш, ты иди в столовую, я потом догоню, дело тут есть", - сказал я.
   Забежал в канцелярию, высматривая Лизу. Она, увидев меня оживилась, а я вызвал её и отвел в укромный уголок коридора, обнял, поцеловал, сказал, какая она хорошая, самая лучшая, что у меня всё хорошо, в перестрелках не участвовал, и сейчас идем есть в столовую с боевым товарищем. Она очень обрадовалась, и тут же огорчилась, что они с девушками уже ходили в столовую, и у них много работы, и она не сможет сходить со мной, поцеловала меня, и радостная побежала обратно, помахав мне рукой. Я с улыбкой посмотрел ей вслед, и поспешил вслед за Никитиным утолять уже ощущающийся голод.
 
   После столовой, где нам дали суп с рыбьими головами, на второе жидкую кашу и кусок хлеба со стаканом чая, мы с Никитиным вернулись в здание на Знаменском для новых дел. Во второй половине дня была запланирована облава-не облава, обход некоторых злачных мест, трактиров и гостиниц большим составом сотрудников уголовно-розыскной милиции. Мы вышли, когда уже наступили сумерки. Таких неопытных сотрудников вроде меня ставили парой или по трое обычно снаружи у черного хода или окон первого этажа перехватывать желающих улизнуть, а остальные входили внутрь и осматривали помещения. Подозрительных лиц задерживали и переправляли в розыскную милицию для опознания и регистрации. "Обошли" таким образом несколько заведений, закончив уже поздно вечером. Длительность рабочего дня у сотрудников уголовно-розыскной милиции, к моему сожалению, оказался ненормируемой.
 
   Никитин возвращался со мной по темным московским улицам и, вдохновленный незнакомым с московскими реалиями слушателем, вовсю просвещал меня о жизни бедных районов Москвы. Он рассказывал мне о ночлежках, которые открываются с пяти-шести вечера и закрываются утром, давая возможность подённым рабочим, нищим и беднякам, приехавшим в Москву в поисках заработка и не имеющим своего угла, переждать вечер и ночь, особенно морозной зимой, а утром вышвыривая их на дневные уличные заботы. О кабаках, трактирах и притонах, где пропивает заработанное, выпрошенное или украденное за день эта беднота, вращаясь по замкнутому кругу, из которого выход чаще всего быть убитым в переулках или смерть в больнице для нищих. Спивались многие, не только крестьянский и рабочий люд, были и бывшие чиновники и дворяне, угодившие на дно социальной жизни и кое-как зарабатывающие своим знанием грамоты. В некоторых притонах и кабаках подавали не только слитую и смешанную из остатков водку, но и опий или кокаин, тем самым укорачивая и без того недолгую жизнь здешних обитателей. Слушая эти рассказы, я пытался понять, сколько в них правда, а сколько вымысла рассказчика, желающего потрясти слушателя красочными или страшными подробностями, но потом я вспомнил, что даже читал в прошлой жизни, помнится, у Гиляровского. Знакомые по этой книге названия "Хитровка", "Сухаревка" слышались и в рассказах Никитина с добавлением подробностей.
 
   Откуда взялись это "дно", как в пьесе Горького? Насколько мне стало понятно, от бедности и нищеты части населения Российской империи. В надежде на заработок стремились крестьяне или мещане в Москву, а на Хитровской площади находилась биржа труда и место, где нанимали работников, чаще всего подённых. Здесь же выстроены были ночлежки или превращены в таковые уже стоящие здания, где приезжие останавливались, пережидая ночи, набиваясь битком и принося прибыли домовладельцам. Немалые, видно, прибыли, если несмотря на протесты общественности и различные проекты по сносу или хотя бы переносу "Хитровки" на другое место подальше от центра Москвы, таким проектам в царское время ни разу не был дан ход.
 
   Здесь же, в зданиях, располагались и многочисленные трактиры и кабаки, выкачивающие полученную за день денежку у местных обитателей и обогащая их владельцев. Естественно, в такой среде царила преступность. Царская полиция и не могла, и не хотела справляться с криминальной обстановкой, хотя, возможно, полиция бессильна была что-то сильно изменить. Тут, наверное, как в анекдоте про водопроводчика, "всю систему менять надо было". Полиция могла лишь сдерживать эту среду в каких-то рамках, а сейчас, после революций, когда центральная власть слаба, преступность развернулась во всю. Она не ограничивалась рамками трущоб и темных подворотен, а заходила в респектабельные прежде заведения, совершала вооруженные ограбления купеческих собраний и ресторанов, грабила среди бела дня на центральных улицах прохожих, убивала милиционеров, превосходя численно милицейские патрули и наряды.
 
   Вот на такой оптимистической ноте мы с Никитиным расстались на бульварном кольце, расходясь каждый по своим домам - я на Каретный, а он к себе за Садовое.
   - Ну, бывай, Сашка, - сказал Никитин, когда мы хлопнули друг друга по рукам. - Завтра с утра в розыскную милицию, а потом оттуда с тобой на Сухаревку пойдем.
   - На Сухаревку? А что там делать то? - удивился я.
   - Завтра воскресенье, там большое торжище будет. На Сухаревке часто ворованное продают, могут и ткань украденную на продажу привезти, вот и поищем, - просветил меня Павел.
   - Поищем, само собой, - согласился я.
 
   На следующее утро мы вышли из здания милиции и потопали на Сухаревский рынок.
   - У тебя где оружие? - спросил меня Никитин.
   - Вот, в кармане, - я вынул и показал наган, лежащий в правом кармане шинели.
   - Убери за пояс, - посоветовал Павел, и показал свой револьвер, засунутый за брючный ремень.
   - Да если что, пока шинель расстегнёшь, пока его достанешь... Долго это, - не согласился я.
   - На Сухаревке лучше так, - серьёзно сказал Никитин. - Сопрут.
 
   Я послушал совета более знающего человека и заткнул наган на ремень на поясе и застегнул шинель. Второй револьвер я решил всё же оставить в левом кармане шинели, на всякий случай, мало ли. "А чтобы не сперли, буду держать в кармане левую руку, заодно мёрзнуть не будет," - решил я.
 
   Сухаревская площадь была запружена народом. Стояла куча палаток, лотков, многие торгующие расположились прямо на мостовой Садового кольца, мешая проезду не только извозчиков, но даже трамваев. Над всем этим столпотворением возвышалась Сухаревская башня, о которой ходили легенды еще со времен царя Петра Алексеевича.
   - В обычные дни больше около башни толкутся, - пояснил Никитин, - а в воскресенье и Садовое занимают. Я окинул взглядом все это необъятное торговое поле:
   - Как же тут всё обойти-то, за день не успеешь, - проговорил я.
   - Успеем. Мы к букинистам не пойдем, в обувные и скобяные ряды тоже, - уверенно сказал Никитин. - Вон там наши ряды... - он кивнул в ту сторону головой. - Давай разделяемся, с разных сторон зайдём, ты те бери, а я вон эти, а потом у башни встретимся. Ткань то помнишь?
   - Помню, помню, - ответил я. Мы её с утра еще раз рассмотрели, общупали, чуть ли не обнюхали. - Ну, давай, двигаем.
   И я пошел к одному из краев торгового поля.
 
   Ходил я долго, наверное, полдня, присматриваясь, щупая ткани, где-то даже прицениваясь. Ничего похожего на запомненный образец не попадалось. Успел замерзнуть, проголодаться, потопать-попрыгать в сторонке, съесть взятый из дома кусок хлеба. Но вот наконец мне показалось, что в одном из рядов я увидел похожий оттенок. Медленно двигаясь вдоль ряда и смотря на выложенные ткани, я с рассеяным видом поглядывал по сторонам, приближаясь к нужным рулонам. Вот и они. Посмотрев и пощупав ткань, так же как и делал до этого с другими, я мазнул взглядом по лицу торговки - это была закутанная в толстые платки крупная женщина средних лет. Товар её брали, она отмеряла или отдавала целыми штуками. Пройдя дальше, я так же стал рассматривать ткани следующих продавцов, пару раз приценившись, в дойдя до конца ряда, спокойным шагом двинулся к Сухаревской башне. Скрывшись за спинами людей и за палатками, я пошел быстрее и вскоре был рядом с ней. Там уже приплясывал Никитин:
   - Что так долго то? Нашел что-нибудь?
   - Нашел. Женщина одна, много ткани продаёт, точь в точь наша.
   - Ну, пошли, берём её, и в милицию, - воодушевился Павел.
   - Да погоди ты, - остановил его я. - Давай понаблюдаем за ней немного. Вдруг кто к ней придёт, а мы проследим и на тех воров выйдем.
   - Проследит он, Пинкертон, - ворчливо сказал Павел, но согласился.
 
   Мы прошли к тому ряду, я издали, стоя боком, сказал Никитину:
   - Вот этот ряд. В середине видишь торговка, в коричневом полушубке и сером платке? Он еще вокруг туловища обмотан.
   - Ага, вижу. Вот, она, значит, где, ткань ворованная, - ответил Никитин.
   - Отвернись! - сказал я. - Не смотри на неё прямо. Говорят, человек взгляд чувствует. Так что смотри по сторонам, и взглядом просто по ней мимо проводи, и всё.
   - Ладно, ладно, понял, - сказал Павел.
 
   Наверное, новичкам и дуракам везёт. Поэтому через некоторое время, когда мы прохаживаясь вокруг, наблюдали за торговкой, к ней подошёл хорошо одетый мужчина, что-то спросил, та что-то ответила и дала ему какой-то свёрток. Он подозвал какого-то мужика, и тот принёс еще несколько штук нужной нам ткани с саней у проезжей части, а затем уехал на них.
   - Наверное, деньги за проданный товар отдала, - сказал Никитин.
   - Давай, я за ним незаметно пройду, а ты подожди немного и веди ей в милицию. И ткань прихватите.
   - Идёт, - ответил Никитин. - Извозчика нанять придётся, столько не унесёшь.
 
   Мужчина тем временем шёл в сторону трамвайной остановки. Я на него не смотрел, подмечая его движение краем глаза и идя туда же, но в стороне, сбоку и сзади. На остановке стояло довольно много народу, ожидая подхода трамвая. Через некоторое время подъехал двойной трамвай, и мужчина зашел во второй вагончик, а я в первый. Проехав несколько остановок, предполагаемый продавец краденого вышел на очередной, огляделся и отправился назад по ходу движения. Я не стал выходить, дождался, пока трамвай отъедет, а мужчина спокойно дойдёт до тротуара и пойдёт по нему, и спрыгнул с подножки, благо скорость трамвая была невысокой. Чтобы не топать за спиной этого человека, я перешел на противоположную сторону улицы и шёл, слегка отставая, параллельно ему.
 
   Пройдя по улице мимо пары переулков и дойдя до очередного, человек оглянулся назад и свернул в него. Я медленно шел по другой стороне, видел весь переулок и заметил, как мужчина, повертев по сторонам головой, зашел во двор. Я быстро пересек улицу, быстрым шагом прошелся по переулку, дойдя до двора, и увидел, как хлопнула дверь подъезда, закрываясь за моим "объектом". Дом имел достаточно широкие подъездные окна, и было видно, как человек поднялся по лестнице на второй этаж. Вскоре в окне второго этажа загорелся свет, и тут я обратил внимание, что уже наступают сумерки. Быстро зимний день закончился. Ну что ж, место запомнил, сейчас узнаю адрес и надо вызывать кого-нибудь в помощь.
 
   Табличку с номером дома и названием улицы я нашел быстро, и так же быстро нашлась аптека на углу переулка. Зайдя внутрь, предъявил удостоверение и попросил телефон, который мне и предоставили в маленькой комнатке персонала. Закрыв изнутри дверь, позвонил на третий Знаменский, представился и доложился об успехах. Узнал, что Никитин уже доставил с рынка торговку с товаром, и может ко мне выехать, а с ней побеседуют другие. Повесив трубку, пришлось поспешить ко двору нашего подозреваемого и наблюдать за окнами подъездом. В окне горел свет, из подъезда никто не выходил.
 
   Примерно через полчаса на извозчике приехал злой Никитин:
   - Эта баба упирается, говорит, что не знает, кому заплатила. Сказала, ей предложили, она и купила. Ух, я бы ей пригрозил...
   - Чем ты ей пригрозишь? Может такое быть, что так и произошло, - возразил я. - А может и нет. Надо этого типа брать, тогда и узнаем.
   - Ну, пошли, что ли. Возьмём его за жабры, - нетерпеливо проговорил Павел.
   - Подожди... А как ты к нему зайдёшь? Ключ от двери имеется? Если назваться, то может и не открыть, а то и стрелять начнет.
   - Не боись! Щас организуем! - Павел бурлил энергией.
 
   Он поводил взглядом по двору, увидел какую-то дверь в помещение, зашёл туда и вскоре вышел с бородатым мужиком в сером фартуке. Как я понял, это был дворник, который следил за порядком в этом дворе и жил тут же в доме, в дворницкой. На вопрос Никитина о жильце нужной квартиры дворник ничего толкового не сказал. Заселился недавно, живёт тихо, баб не водит, не буянит, чего еще надо. С людьми не встречается, дворник видел, как заходил к нему кто-то разок и всё.
 
   Никитин объяснил дворнику, что от него требуется, и мы пошли на второй этаж. Подойдя к двери квартиры, мы встали с револьверами у стены сбоку от двери со стороны ручки, а дворник позвонил в звонок.
   - Кто еще? Чего надо? - раздался мужской голос.
   - Дворник это, Семёныч. Тута с водой непорядок, вот смотрим. Дозвольте взглЯнуть...
 
   Пауза... Раздался щелчок открываемого замка, дверь немного открылась. Дворник отодвинулся в сторону. Сзади меня раздался голос Никитина, начавшего выходить в пространство перед дверным проемом: "Уголовно-розыскная ми...". Окончание фразы заглушил громкий выстрел, эхом отдавшийся в подъезде. Пуля ударила в стену напротив. Житель сделал попытку захлопнуть дверь, но я с силой ударил ногой снизу в угол двери, не высовываясь из-за края стены, и для острастки выстрелил в дверь, чтобы напугать. Человек бросился вглубь квартиры, метнулся в комнату и захлопнул комнатную дверь. Мы с Павлом ворвались внутрь. Опять грохнул выстрел, дверь комнаты изнутри прошила пуля.
   - Хватай!... - Павел указал на стоящую в прихожей тяжелую вешалку для верхней одежды.
 
   Мы, вооружившись эдакой штангой, долбанули ей в дверь комнаты. В ответ услышали звон разбитого стекла. Ударили с силой еще раз, дверь открылась, показывая выбитое окно. Мы ворвались в комнату и бросились к нему. "А вдруг не выпрыгнул, а здесь?!" - мелькнула у меня в голове. Но нам повезло, преступник припадая на одну ногу, бежал по двору к выходу в переулок. Никитин встал перед окном, направил револьвер на убегавшего. "Бах! Бах! Бах!" - отдалось у меня в ушах. Бегущий упал и не двигался. Мы, подождав, несколько секунд и убедившись, что он не шевелится, бросились наружу. Сбежав по лестнице, мы выскочили во двор и подбежали к лежавшему мужчине. Он не дышал, у него были пулевые ранения в ноге и спине. Мы постояли рядом, поглядев друг на друга. Никитин сплюнул на снег:
   - Вот паскудство! Наповал...
   - Что делать будем? - спросил я.
   - Что делать, что делать... Звонить, вызывать повозку. И получать нагоняй...


Золотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого Легиона

Оффлайн Черных_Евгений

  • Поручик
  • *

+Info

  • Репутация: 71
  • Сообщений: 313
  • Activity:
    5.5%
  • Благодарностей: +1256
  • Пол: Мужской
Re: Читатель -- Недостреленный
« Ответ #11 : 24-08-2018, 21:21 »
+4
You are not allowed to view links. Register or Login
Глава 7.
 
 
   Мы разделились: я пошел в уже знакомую аптеку звонить на третий Знаменский, а Никитин остался обыскивать и сторожить тело. Вернувшись, я застал Никитина вместе с дворником, стоявшими у тела убитого.
   - Позвонил. Пришлют сани, - сказал я.
   - Семёныч, - обратился Никитин, - ты постой здесь, скоро из милиции на санях подъедут труп забрать. А мы покамест его квартиру осмотрим.
 
   Павел показал мне найденные вещи убегавшего от нас человека: револьвер, выпавший из его руки, пачка смятых купюр различного достоинства и разных годов выпуска, от царских до "керенок", нож и небольшая тонкая книжечка или блокнотик. Это на самом деле оказалась паспортная книжка, так она и называлась, на имя некоего мещанина, а что меня особенно удивило, в книжке была запись, что она выдана в 1917 году сроком на пять лет. "А я ведь ничего не помню о документах Российской империи, - подумал я. - Почему на пять лет?" Кроме имени, сословия, возраста, вероисповедания и рода занятий были еще приметы владельца паспорта: рост, цвет волос и "особыя приметы", здесь незаполненные.
 
   Мы вошли в подъезд, поднялись по лестнице и зашли в открытую дверь квартиры. Комнатная дверь бала на распашку, из разбитого окна тянул холодным воздухом.
   - Давай я одеялом окно завешу, - предложил я. - И дуть не будет, и не видно снаружи.
   - Угу... - промычал Никитин, осматриваясь. - Ну, смотрим, что у него в столе и в шкафу. Здесь класть больше не где.
   - Не, надо везде искать. Вдруг у него тайник какой был, - возразил я. - Я от двери по этой стене пойду, а ты в другую сторону, может и найдётся что, нам сейчас любая зацепка пригодится.
 
   Я повесил на окно одеяло, и для начала мы осмотрели наличники двери, но их, видно было, никто не отдирал и щелей не было. Затем мы двинулись вдоль стен, ища какие-нибудь тайные дверцы и осматривая плинтусы. Никитин долго провозился со шкафом, прощупывая висевшую в нём костюмную тройку и простукивая стенки шкафа. Мне достался стол, в котором было только несколько листов писчей бумаги, перьевая ручка и чернильница с засохшими чернилами. Ощупывал и осматривал его я долгое время, даже попросил Никитина помочь наклонить стол набок и посмотреть снизу на ножки. Однако, ни он, ни я ничего не обнаружили. Дальше я осмотрел окно, подоконник, оконные рамы, но, на мой неискушенный взгляд, никаких следов тайника на них не было видно. Никитин перетряхнул постель, подушку, матрас, попробовал скрутить шишечки на железной кровати, которые ему не поддались, но тоже ничего не нашел. Когда Никитин снял с кровати матрас, я обратил внимание, что пол под кроватью по разному отсвечивает в тусклом свете электрической маломощной лампы. Мы присмотрелись - под большей частью кровати была небольшая пыль, а с одного краю она была чем-то стёрта.
   - Ага! Гляди-ка, щели то между паркетом побольше соседних, - ткнул Никитин.
   - А если ножом поддеть, - предложил я.
   - Щас поддену, дай-ка... - запыхтел Павел, подлезая к нужному месту.
 
   Дощечки паркета подцепились ножом и свободно приподнялись над полом. Под ними была полость, в которой лежал сверток с деньгами, похожий на полученный мужчиной на Сухаревке, еще толстая пачка денег, завёрнутая в ткань, и в ней же была еще одна паспортная книжка, выданная в 1914 году на имя какого-то другого мещанина. Тут же лежал сложенный вчетверо лист гербовой бумаги, оказавшийся тоже паспортом, выписанным в начале века сроком на один год на то же имя.
 
   - Вот это находка! - присвистнул Никитин. - Деньжищ куча, и еще два паспорта. А это и вовсе старый, плакатный паспорт, - указал он на гербовый листок.
   - Поехали на Знаменский, - предложил я. - Отвезем всё это.
   - Ага. Деньги по описи сдадим, - сказал Павел.
   Мы пересчитали деньги, составили опись по купюрам и поторопились в уголовно-розыскную милицию. Уходя, заперли квартиру и занесли по дороге ключ дворнику, который отрапортовал, что приехала повозка и забрала убитого, о чем Семёныч лично проследил.
 
   Мы вышли на улицу, дождались трамвая, подъехали на нём с десяток остановок, и далее до третьего Знаменского добрались пешком. В здании были еще люди, несмотря на воскресенье. Сдали находки дежурному, тот запер их в сейфе до завтра. Начальства не было, нагоняй так же откладывался до завтрашнего дня.
   - Ну что, по домам? - сказал я Никитину.
   Некоторое время мы шли вместе, поскрипывая снегом. Был морозец, на темном небе виднелись звёзды, гораздо лучше видимые, чем в современных городах, улицы которых залитых ночами электрическим светом. На одном перекрестке мы с Павлом хлопнули друг дуга по рукам и разошлись каждый к своему дому.
 
   Лиза уже давно терпеливо ждала моего прихода. И ведь не позвонишь, не скажешь, что задерживаешься. До мобильных еще целый век почти, даже проводные телефоны были в редкой квартире. Так и ждут люди друг друга - где они, что с ними... Только молча ждать и надеяться, что ничего не случилось...
 
   В сегодняшний воскресный день Лиза не работала, а занималась уборкой комнаты, домашним хозяйством и знакомилась с окрестностями и местными магазинами и лавками. Полного запрета частной торговли еще не произошло, как мне помнилось, торговлю частников будут запрещать и препятствовать ей попозже, к концу восемнадцатого, к девятнадцатому году. А пока в лавочках можно было приобрести кое-какие продукты по большим ценам. Лиза сегодня купила немного сливочного масла, часть использовала, а остаток положила между двумя деревянными оконными рамами.
   - Лиз, а как ты в Петрограде продукты хранила? - стало мне интересно, холодильников то нет. Вернее, а начале двадцатого века их должны были изобрести, но, наверное, распространения еще не получили.
   - А я в лавках покупала только чтобы приготовить, на себя одну то чего разготавливаться. Правда, чаще покупать приходилось. Кто побогаче и у кого кухарка была, так те кухарки с утра на рынок и по лавкам, свежее брали.
   - Ну а хранили то как? - допытывался я.
   - В подвалах домов ледники устраивали. В некоторых дворах общий погреб на дом ставили. В ледники, знаешь, даже лёд с Невы зимой заготавливали и развозили, - поделилась сведениями девушка.
   А я, удовлетворив любопытство, приступил к удовлетворению более насущного чувства, голода. Лиза приготовила вкуснющий ужин - накормила меня вареной картошечкой с маслицем, и к картошке была селедка. Изголодавщись за день, я ел эту вкуснотищу чуть ли не урча, а она сидела рядом за столом, подперев голову ладошкой, и улыбалась, глядя на моё довольную физиономию. К чаю был ситный белый хлеб, и Лиза взяла себе кусочек сахару - как она сказала, у нас сегодня и воскресенье, и праздник - переезд и новоселье на новом месте, и новая работа. И я, говоря ей слова благодарности, был с ней полностью согласен - даже в такое трудное время должны быть у людей маленькие семейные радости.
 
   После позднего ужина меня начало клонить в сон. Набегавшись и находившись весь день голодный по морозу, после еды уже ничего не хотелось, только положить голову на подушку. Но по Лизе было заметно, что молодая женщина ждёт от меня внимания и продолжения общения. Пришлось сходить в ванную комнату, облиться водой, прогнать сон и обмыться, и лишь потом ложиться с Лизой в постель. Мой молодой организм напомнил мне, что я правильно всё сделал, и что поспать всегда успеется, о чем в скором времени я совершенно не пожалел, раза три.
 
   Пробуждение было трудным. Пришлось хорошенько умыться холодной водой, но спать всё еще хотелось. Никакого, однако, сожаления об упущенных вчера часах сна, конечно, не было. Даже наоборот, очень приятно было видеть радостную Лизу, или, проходя рядом, невзначай коснуться её, или ловить её улыбающийся взгляд. Мы вышли вместе, и Лиза сразу же взяла меня под руку и не отпускала до самых дверей службы. Там, проводя её до канцелярии, я поцеловал девушку, и она упорхнула в отдел, оглянувшись на меня перед дверью сияющими глазами. Створка двери за ней закрылась, а еще несколько секунд стоял, глядя на дверь и глупо улыбаясь, потом опомнился и поспешил на разбор дел и утреннее совещание.
 
   События, к сожалению, не стояли на месте. За прошедшее время были отмечены новые совершенные преступления. На место одного из них были направлены и мы с Никитиным. Бандиты в немалом количестве среди бела дня подъехали на грузовике к богатому дому на Мясницкой и методично обошли все квартиры, грабя жильцов и вынося из квартир ценные вещи. После чего преспокойно уехали на своём загруженном транспортном средстве. По поводу вчерашнего мы, большей частью Павел, получили нахлобучку:
   - То, что нашли продавцов и проследили, это вы отлично справились, - сказал Розенталь. - И то, что тайник обнаружили с деньгами и документами, тоже молодцы. А вот за то, что задержать вдвоем одного не сумели, за это вам пролетарское порицание. Учись стрелять, Никитин! Надо, чтобы каждый выстрел точно в цель. Вот как Кузнецов, раз, раз - и точка!... Хотя нет, на него не смотри, - опомнился Розенталь. - А ты, Кузнецов, запомни - надо живьём брать...
   "...демонов," - мысленно закончил я, вспомнив старую комедию.
   - Чего ты улыбаешься, Кузнецов? - повернулся ко мне Розенталь, - К порученному делу относиться со всей рабоче-крестьянской сознательностью! Нам нужны только проверенные товарищи, - и закончил уже ни к кому не обращаясь. - Набрали сопляков. Один стрелять не умеет, другой на фронте только и научился, что в расход пускать... Задерживать живыми, понятно говорю?! - это снова к нам.
   - Понятно... - вразнобой ответили мы.
 
   Выехали с Никитиным на место "механизированного" ограбления и провозились там почти весь световой день. Обходили все квартиры пострадавших, составляли списки пропавших ценностей, брали описания налётчиков. Особым личным успехом я считал мой опрос дворовых мальчишек об использованном грабителями грузовике. Их наблюдательные и прилипчивые к любой технической диковинке глаза заметили множество деталей, и после наводящих вопросов и выяснения противоречий в их многоголосых рассказах у меня было подробное описание этого чуда передвижения с предположительным регистрационным номером и его водителя. Особенно меня поразила открытая кабина грузовика, и это зимой!
 
   Вернувшись на Знаменский переулок, мы доложились начальству и высказали убеждение, что грузовиков в Москве не так много, а у этого предположительно известен номер, и с таким подробным описанием можно узнать владельца. В свою очередь нас приятно обрадовал Маршалк, сказав, что одни документы убитого продавца краденной ткани новые и "чистые", а вот старая паспортная книжка и плакатный паспорт выписан на имя имеющегося в картотеке бывшей сыскной милиции лица. Им оказался оказался еще при царе судимый мещанин, у которого был брат, тоже фигурировавший в старом деле. И, что замечательно, имеется адрес этого брата, жившего на самой окраине Москвы. Мы с Никитиным взялись съездить и посмотреть на месте этот адрес.
   - Сегодня поедем? - спросил я.
   - А чего тянуть? - пожал плечами Павел. - Я знаю, где. Это за окружной железкой, в Филях, в той стороне завод "Руссо-Балт" поставили. Часа за три обернёмся, если извозчика возьмем.
   Оказалось, что в эти годы границы Москвы очерчивались окружной железной дорогой, и всё, что было вне железнодорожных путей, были уже предместья и отдельные сёла: Фили, Кунцево, Воробьевы горы.
 
   Мы забежали в столовую, и, пообедав жиденьким рыбным супом и кашей из гороха, вышли и потопали по бульварному кольцу в западном направлении и вскоре остановили проезжавшего мимо извозчика на простых деревенских санях. Договорившись, мы уселись в сани и меньше чем через час, проехав через замерзшую Москву-реку по Бородинскому мосту, были уже на месте. Наступили сумерки. Отпустив извозчика и наметив приблизительное расположение дома, мы с Никитиным пошли в ту сторону по улице, застроенной деревенскими одноэтажными домами. Пройдя мимо дома со сплошным дощатым забором вокруг и закрытыми воротами, мы дошли до поворота, свернули на поперечный переулок, посмотрели на участок с тем домом с обратной стороны. Там были задние дворы, огороды, забор и пустырь. Развернувшись, повернули обратно на улицу.
   - Что, зайдём, спросим про братца, - предложил Никитин.
   - Ну давай, - протянул я. - А как спрашивать будем? Вдруг они сообщники, чтобы не спугнуть.
   - Ну как - спросим, когда виделись да говорили. Если увидим, что начал юлить - возьмём за жабры.
   - Как-то неправильно это, - сомневаясь сказал я, но предложить ничего путного не мог.
 
   Мы шли вдоль уличных заборов, а навстречу нам с другого конца улицы показались сани. У нужного нам дома сани остановились, с них слез человек и застучал в ворота.
   - Слышь, Паш, а ты этого мужика с саней раньше не видел? - шепотом спросил я.
   - Точно! Это ж тот самый, кто ткань на Сухаревку подвозил! - тихо ответил Павел. - Будем брать? - возбужденно прошептал он.
   - Ага, щаз! - прошипел я. - Мало нам одного нагоняя! Посмотрим вначале.
 
   Через какое-то время ворота открылись. За ними стоял человек с цигаркой в зубах, в накинутом на плечи полушубке, а из-за поясом видна была рукоятка револьвера. Мужик с саней взял лошадь под уздцы и стал заводить повозку во двор. Мы поравнялись с распахнутыми воротами и бросили быстрые взгляды в сторону дома. Окна дома светились тусклым желтоватым светом, на фоне которого мелькали тени. Во дворе стояли еще одни сани, без лошади, которая, возможно, находилась в строении, видневшемся на задворках. Подвода заехала во двор, ворота закрылись, мы продолжили идти по улице.
   - Да, прав ты был, чтоб осмотреться, - проговорил Павел, - их тут многовато. Влипли бы, как пить дать.
   - Это ты по теням за окнами понял? - спросил я.
   - И по ним тоже. И по окнам - они ж в доме все, понимаешь, светились, в каждой комнате. Если б никого в них не было, не стали бы зазря керосин в лампах жечь.
 
   Дойдя до деревенского перекрестка, мы выбрали приблизительно направление и потопали в сгущающейся темноте в сторону Москвы-реки и моста, по которому недавно сюда проезжали. Прошли мимо недавно построенного здания Брянского вокзала, который скоро станет называться Киевским, мимо огромного дебаркадера над платформами, от которых буквально на днях, в феврале 1918 года, отошли первые поезда.
   1918. Кинохроника. Москва. Брянский (Киевский) вокзал.
   Обойдя Брянский вокзал, свернули по набережной к Бородинскому мосту. Обратная дорога заняла у нас часа полтора-два. Идя быстрым шагом, не особо замёрзли, хотя к вечеру мороз начал пощипывать. Распрощавшись, разошлись по домам, договорившись завтра посоветоваться с Розенталем, и я поспешил к Лизе.
 
   Сегодняшним вечером меня хватило только чтобы поужинать, поразговаривать немного с Лизой и завалиться спать. Впрочем, девушка тоже хотела выспаться. Заснули мы, наверное, как только головы коснулись подушек.
 
   Этим утром вставать было значительно легче. Мы с Лизой как и вчера вместе дошли до третьего Знаменского переулка, я проводил её до канцелярии, и она, помахав мне ладошкой, исчезла за двустворчатыми дверями отдела. На утреннем совещании мы с Павлом рассказали об адресе в Филях и попросили ещё людей, чтобы "взять сразу всех за жабры", как выразился Никитин. Розенталь назначил задержание всех обитателей того дома на вечер. А нам Маршалк сообщил о телефонограмме, полученной из архива бывшего градоначальства насчет грузовика. Автомобиль принадлежал по записям продовольственному комитету Временного правительства. Адрес гаража прилагался, и мы с Никитиным сразу же выехали на трамвае по данному адресу.
 
   На месте отыскался заведующий гаражом, мужчина лет тридцати с покрасневшими глазами, носом и старательно дышащий в сторону. Я присмотрелся к завгару, пытаясь игнорировать перегар, и нашел, что его описание подходит под вид шофёра грузовика при ограблении жилого дома. Никитин тоже вгляделся в него и кивнул мне, подумав о том же самом. Предъявив мандат, Никитин тут же начал наседать:
   - Автомобиль где?
   - В гараже стоит, чего ему будет, - опасливо ответил завгар.
   - Когда ездили последний раз?
   - Давно уже, осенью. Возить нечего, и бензина нет, чего ездить.
   - Показывай, - потребовал Никитин.
 
   Мы подошли к сараю, завгар открыл ворота, и мы увидели стоящий грузовик. Как и описывали, он был небольшой, с открытой кабиной, цвета и номер совпадали с описанием. Я обошел грузовик, заглянул в кузов, в кабину.
   - С осени стоит, говоришь, - обратился я к заведующему. - Так в гараже и стоял, никуда не выгоняли?
   - Нет, куда его выгонять, так и стоит. А чего? - ответил завгар, отводя свой "выхлоп" вместе со взглядом.
   - А кто его брать мог без ведома? - подключился Павел.
   - Никто не мог, ключи у меня. Да кому он нужен без бензина, а тот стоит дорого.
   - А почему снег в кабине, под водительским сиденьем и рядом? - ткнул я рукой. Завгар смешался и не нашел, что ответить.
   - И в кузове тоже снег имеется, - отметил Никитин. - Сдается нам, что ты участвовал намедни вместе с автомобилем в ограблении, - добавил он, вынимая револьвер. Завгар побледнел, даже нос его стал менее красным.
   - Нет, я не грабил никого, нет! - испуганно заговорил он. - Кузьма-сосед попросил помочь по-соседски, подвезти надо было... Я не грабил, нет!
   - Вот ты в уголовно-розыскной милиции это всё и расскажешь, - прервал его Никитин.
   - Не надо, я и вам всё расскажу... И к соседу приведу, сами у него всё спросите... - затараторил завгар.
   - Ну веди, - распорядился Никитин.
 
   Добирались мы втроем до места жительства незадачливого завгара недолго. Вскоре мы уже зашли в московский дворик и поднимались по лестнице и остановились перед квартирной дверью. Достали револьверы, и Никитин позвонил.
   - Спросит - ответишь, что ты, мол, пришел, поговорить надо, - повторил ещё раз Никитин. Завгар закивал.
   - Кого там принесло? - раздался из-за двери молодой мужской голос.
   - Кузьма, это я, поговорить надо... - прокричал завгар. Раздался скрип отодвигаемой задвижки, дверь открылась, за ней стоял этот Кузьма в косоворотке, потертых штанах и франтоватых ботинках. Никитин втолкнул завгара в дверь, мы тут же ввалились вслед за ним.
   - Уголовно-розыскная милиция, - сказал Никитин.
   - Ааа, сыскари... - закричал Кузьма. В его руке откуда-то появился нож, он попытался достать им ближе всего к нему стоявшего соседа. Я успел за шиворот отдёрнуть завгара назад, а Никитин своим пролетарским кулаком ударил по вытянутой руке, держащей нож. У Кузьмы в руке что-то хрустнуло, он завыл дурным голосом, а нож со стуком упал на пол. Я поднял упавшее холодное оружие, убрал его в карман и усадил струхнувшего завгара у стены прямо на пол. Никитин ощупал карманы Кузьмы и сунул дуло нагана ему под нос:
   - Дом на Мясницкой грабил?
   - Ааа, не скажу!.. Доктора мне!.. - кричал Кузьма.
   Я быстро прошелся по квартире, в помещении больше никого не было.
   - Повезли их в милицию, - сказал я Павлу. - Там решим, что делать.
 
   Подняли завгара с пола, и, подталкивая Кузьму с накинутым на плечи пальто, вышли из квартиры. Перед выходом во двор Никитин предупредил:
   - Кто заорёт или побежит, пулю словит...
   Завгар часто закивал, а Кузьма только ругался и стонал, держась за руку, но уже не кричал.
 
   В уголовно-розыскной милиции их развели по разным комнатам, Кузьме вызвали доктора, который вправил тому вывих локтевого сустава и наложил повязку. Розенталь допрашивал Кузьму, а Никитин взял показания с завгара. Мне было интересно посмотреть на Розенталя в деле, и я остался в комнате с ним и Кузьмой.
   - Имя, фамилия, кто отец, - спрашивал Розенталь. Кузьма ответил.
   - Проживаете по адресу... - Розенталь назвал адрес, откуда мы доставили Кузьму. Тот подтвердил.
   - Принимали участие в ограблении жильцов доходного дома на Мясницкой? - задал вопрос Розенталь.
   - Неа! - ухмыльнулся Кузьма. - Не принимал. Ваши вон ворвались, сразу руки ломать... А я ничего не знаю.
   - Вы пытались убить ножом вашего соседа во время прихода к вам наших сотрудников, - прищурился Розенталь.
   - Испугался, махнул рукой неловко, - усмехнулся Кузьма. - Не хотел я никого убивать. Нож случайно схватил.
   - Если вы отпираетесь, то завтра мы пригласим ограбленных вами жителей дома. И когда они вас признают, а они вас признают, мы вас немедленно расстреляем за вооруженный грабеж, - веско сказал комиссар милиции. Кузьмы усмехаться перестал.
   - А если скажу, то что? - спросил он.
   - Мы рассмотрим и учтём, насколько полезны будут ваши показания, - ответил Розенталь.
   - Надо было сразу их всех шлепнуть, - ощерился Кузьма. - Ну, слушай, сыскарь...
 
   По рассказу Кузьмы, банда, ограбившая дом на Мясницкой, была собрана частью из "птенцов Керенского", частью из московских люмпенов с Хитровки. Составилась она из завсегдатаев одного хитровского притона, который Кузьма обещался показать. Подал идею дерзкого ограбления дома один из признанных местных вожаков рецидивист с дореволюционным стажем Яша Зуб.
 
   Выспросив у Кузьмы подробности про трактир, Розенталь отправил того в камеру, брать с собой не стал. Комиссар розыскной милиции стал собирать людей на поимку Зуба и его банды. Набралось нас полтора десятка человек, в основном матросы и рабочие, направленные в розыск Советами рабочих депутатов. Вышли мы, когда уже наступали сумерки, и группками потопали на своих двоих в сторону Хитровки.
 
   Площадь биржи труда была погружена в темноту, разбавляемую тусклыми огоньками в окнах окружавших её трактиров и ночлежек. Розенталь ещё в здании милиции объяснил нам задачу, и все расходились по своим местам. Часть милиционеров занимала посты снаружи здания, беря под контроль окна и выход из ночлежки, в здании которой и был нужный трактир. Сам Розенталь, мы с Никитиным и еще четверо человек вошли внутрь, толкнув темные деревянные двери с облупившейся краской. Дохнуло спёртым воздухом. Под настороженными взглядами обитателей ночлежки мы прошли в плохо освещенную залу трактира, темноту которой разгоняли свечи, стоявшие на стойке и в простеньких настенных подсвечниках.
 
   У грубо сколоченных столов, на которых стояли стаканы, тарелки и бутылки, сидели кучками усатые и бородатые люди. Тусклое освещение и клубившийся дым добавляли им сумрачности и угрожающего вида. В одиночку я бы не хотел появляться в этом помещении, да и сейчас мне было не очень уютно, несмотря на товарищей рядом. По милицейским сводкам, во многих бандах Москвы и окрестностей численность бандитов превышало состав всей московской уголовно-розыскной милиции вместе взятой. Я шел, держа руки в карманах расстёгнутой шинели, и чувствовал охватившее всех напряжение. Провожаемые хмурыми и злыми глазами находившихся в зале людей, мы пересекли её и подошли к тонкой двери в "кабинет", где собирались деловые люди из завсегдатаев этого трактира, и где проводил вечера Зуб. Без стука распахнув дверь "кабинета", Розенталь произнёс:
   - Уголовно-розыскная милиция. Всем показать документы. Гражданин Яков по прозвищу Зуб, вы задержаны.
 
   В накуренном помещении на диванчике за столом рядом с окном сидел в окружении нескольких человек предположительно тот самый Яша, блестя металлическим зубом и шальными глазами. Еще несколько человек сидели за вторым столом у другой двери в противоположной стене. Помещение освещала желтым светом керосиновая лампа, стоявшая на столе у Яши. При словах Розенталя все замерли, сверля нас взглядами. Пара-тройка человек, сидящих за вторым столом, потянулись за документами за борты пиджаков. Я находился ближе к ним, отслеживая их движения. Вместо документов в их руках оказались наганы...
 
   Внезапно для всех в комнате грохнули выстрелы. Первым успел я, стрелял сквозь подкладку карманов шинели двумя револьверами в упор, не вынимая рук из карманов. Свет мигнул, послышался стук и звон стекла, и наступила темнота. Чтобы не торчать столбом у входной двери, я отпустил револьверы, наощупь схватил стоявшего рядом Никитина и еще кого-то невидимого и уволок в сторону от двери в угол. Дах!Дах!Дах! От противоположной стены мелькнули вспышки выстрелов. Послышались крики, стон, ругань, тяжелый топот ног. Дах!Дах! И ещё. Бах! Бах!Бах! Раздались выстрелы с нашей стороны. Вытащив револьверы из карманов, я сместился вбок, направил оружие на места вспышек и нажал пару раз на спусковые крючки, выпустив пули в темноту, упал на пол и перекатился. После моих выстрелов в той стороне вспышек больше не было, но выстрелили из другого места, в стену за мной ударили пули. Рядом бабахнуло несколько раз, впереди раздались стоны. Потом кто-то сильным ударом ноги вышиб хлипкую входную "кабинетную" дверь, в помещение проник слабый свет свечей из залы.
 
   Мы огляделись. Я лежал на полу, выставив вперед два револьвера. Рядом со мной настороженно стояли Никитин и Розенталь с наганами в руках, направленными на противоположную стену. У входной двери лежало неподвижно два человека, у стены по другую сторону от двери стоял с наганом матрос из милиции, еще один милиционер из рабочих с бледным лицом сидел у стены, зажимая рукой плечо. В противоположной стене виднелась распахнутая другая дверь, на полу лежала разбитая керосиновая лампа. Три человека уткнулись лицом в столы или навалились на них грудью, еще двое лежали на полу перед второй дверью. Яши Зуба среди них не было. Окно в "кабинете" было распахнуто, повеяло морозным воздухом. Снаружи послышались крики и звуки борьбы.
 
   Розенталь бросился вперед к распахнутой двери, я вскочил, и мы с Никитиным за ним. За дверью тянулся тёмный коридор, в конце которого спускались вниз ступеньки. За ступеньками оказался вход в подвал, тянувшийся через весь доходный дом и имеющий выход с другого торца, через который Зуб с тремя подручными, похоже и убежал, растворившись в темноте Хитровки. Одного, выскочившего через окно, схватили наши милиционеры. Двое наших сотрудников лежали убитыми в этой шальной перестрелке, на полу осталась кровь. Еще один ранен, ему оказали помощь, кто-то побежал за извозчиком. Среди находившихся в "кабинете" трактира людей убитых трое, и двое ранены тяжело, им перевязали раны в ожидании доктора.
 
   Розенталь выдвигал вперед челюсть и сжимал зубы, несколько раз ударив кулаком в стену. Никому не сказав упрёков, он раздавал милиционерам отрывистые указания. Хитровские люди из общей трактирной залы настороженно молчали и не вмешивались в происходящее, но, думаю, если бы нас одолевали, помогать бы нам никто не стал, а может быть, даже наоборот.
 
   Подрагивающими руками я ощупывал продырявленную подкладку карманов шинели и смотрел на подпалины. Ко мне подошел Никитин, с шумом втягивая в себя табачный дам через самокрутку, которой его угостил кто-то из милиционеров:
   - Не курил, понимаешь, раньше, только баловался, когда шпанёнком был, - зачем-то объяснил он. - Ты ж, понимаешь, выручил нас... Там бы всех нас и положили... - выговаривался Павел. - Только двоим не повезло... Ты, брат, ловко как!... Они с наганами, а ты рраз!... А потом свет, и ты с револьверами на полу...
   - Жить захочешь, и не так раскорячишься, - хмуро ответил я, пытаясь унять дрожь в пальцах. - Видишь, какая у меня штука. Подкладка совсем прохудилась, чем латать придётся?..


Золотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого Легиона

Оффлайн Filin

  • Майор
  • *

+Info

  • Репутация: 612
  • Сообщений: 707
  • Activity:
    4.5%
  • Благодарностей: +6601
  • Пол: Мужской
Re: Читатель -- Недостреленный
« Ответ #12 : 25-08-2018, 10:19 »
+1
Какая-то пресная манера написания. Много скучной бытовухи (что поел, сколько поспал). В промежутке присутствуют интересные события, но их мало.


Золотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого Легиона

Онлайн Kard

  • Утро добрым не бывает!!!
  • Модератор
  • Полковник Гвардии
  • *

+Info

  • Репутация: 3085
  • Сообщений: 6971
  • Activity:
    43.5%
  • Благодарностей: +6688
  • Пол: Мужской
Re: Читатель -- Недостреленный
« Ответ #13 : 11-09-2018, 23:00 »
+3
You are not allowed to view links. Register or Login

   Глава 8.
 
 
   В этот вечер никто в Фили не поехал. Мы дожидались подвод для раненых и убитых. В одну из них сел сопровождающий и положили связанным задержанного человека, бежавшего через окно. Кто он такой, почему бежал, участвовал ли в ограблении на Мясницкой, всё выяснять будем уже в здании розыскной милиции. Подводы уехали, а мы молча возвращались пешком на третий Знаменский.
 
   В кабинете Розенталя с Маршалком по горячим следам устроилось обсуждение прошедшей операции. Розенталь, играя желваками, мрачно сказал:
   - Должен признать, товарищи, что в организации задержания Зуба и прочих бандитов были допущены просчеты. Мы потеряли двоих наших товарищей. И еще один легко ранен. Хочу отметить смелые и своевременным действия товарища Кузнецова. Он не растерялся, а без всяческого испуга пресёк бандитскую угрозу и продолжил действия по отпору бандитам и в полной темноте. Благодаря товарищу Кузнецову наши потери оказались не так велики, как могли бы... Берите с него пример, товарищи.
 
   Многие повернулись в мою сторону, смотря уважительно или с удивлением. Я для них новичок, не известный никому из них, кроме Никитина, а тут целый комиссар отметил. Я наклонил голову, опустив взгляд на свои руки. Мне было неловко от похвалы, и даже немного стыдно. Может, мне от прежнего реципиента мимика такая досталось невыразительная, что по морде лица эмоций не прочитаешь. Однако, какое там "без всяческого испуга", мне было тогда страшно, в этом трактире, еще даже до перестрелки было боязно. И, наверное, только многолетняя жизненная привычка действовать, как должен, помогла мне, мирному бывшему программисту и бывшему же пожилому пенсионеру не потерять голову в переносном и буквальном смыслах, несмотря на страх. В детстве дрался редко, но если надо, боялся, но дрался. В молодости от армии не пытался откосить. В девяностые годы тоже были несколько напряженных моментов, когда боязно - не боязно, а работать приходится. Может быть, это и помогло в хитровском трактире сохранить голову более менее рассудительной, а не удариться в панику?
 
   Розенталь тем временем продолжал:
   - Кто хочет высказаться, товарищи? У кого есть предложения о недопущении подобных ошибок впредь?
   - Рабочих красногвардейцев надо было позвать, - отозвался кто-то из рабочих. - Окружили бы дом, никакая гадина бы не проскочила. А если что - вжарили бы пулемётом!
   - Чего с ними цацкаться, - бухнул кулаком один матрос. - Гранату бы туда внутрь... Раз - и нет банды!
   - Хочу напомнить, товарищи, что мы имеем дело не с эксплуататорами, а с классово близкими нам рабочими и крестьянами, по ошибке и вследствие невзгод вступившими на преступный путь! - пресёк подобные прожекты Рощенталь. - Кроме того, Красная гвардия имеет свои задачи. На обезвреживание крупной банды можно попросить помощь, а дёргать на каждое задержание нам никто не даст.
   - Позволю себе напомнить присутствующим о термине "презумпция невиновности", - подал голос сидящий за столом в углу Маршалк. - Недавно поступившим сотрудникам настоятельно рекомендую ознакомиться.
   - Да, и это тоже, - кивнул Розенталь, покосившись на Маршалка. - Какие еще будут предложения, товарищи?
   Люди не высказывались, тихо переговариваясь и выясняя у более осведомлённых товарищей значение этих слов, сказанных Маршалком. Никитин, сидящий на соседнем стуле, наклонился ко мне:
   - Саш, слышал про такую призумцию невиновность? Чего это? - тихо спросил Павел.
   - Слышал, - так же тихо сказал я. - Это, когда тебе кажется, что перед тобой преступник, ты должен обращаться с ним как с невиновным гражданином, пока вину не докажет суд, вдруг ты ошибся.
   - Ааа, понятно, - протянул Павел, задумавшись.
   - Товарищ Кузнецов, а у вас есть какие-либо предложения? - неожиданно обратился ко мне Розенталь.
 
   Я, застигнутый внезапным вопросом врасплох, не знал, что сказать. Я тут самый неопытный по стажу, моё дело молчать, что я могу предложить-то?
   - Ну... - кашлянув, начал я, - надо оружие держать наготове, если есть какая опасность, а не надеяться, что мы их рожами своими напугаем.
   Ответом мне был гомон голосов, скорее, одобрительных.
   - Конечно, к гражданам неправильно с наганом в руках соваться и дулом в нос тыкать, - продолжил я, скосив глаза на Маршалка. - Но если есть подозрение, что перед нами бандиты, то оружие хорошо бы приготовить заранее и успеть открыть огонь, ежели что.
   Возражений со стороны Розенталя и Маршалка не последовало.
   - Лампы нам нужны или переносные фонари, - выступил бывший с нами в "кабинете" трактира молодой матрос. - Как сегодня в трактире - потушили свет, и мы как слепые кутята. А они то своё заведение как пять пальцев наощупь знают.
   - Дельное предложение, - согласился Розенталь. - Я составлю заявку в городской совет.
   - И вот ещё что, - мне кое-что вспомнилось, и я решил высказаться. - Очень может такое случиться, что враги советской власти и бандиты захотят мстить, или уронить авторитет рабоче-крестьянской власти, или просто сеять панику среди мирных граждан. Я к тому, что могут начать нападать на милиционеров на улицах. Поэтому предлагаю наряд рабочей милиции отправлять не меньше, чем по двое. И подходить к людям, к подводам или автомобилям так чтобы того, кто подходит, мог поддержать огнём со стороны другой. Я могу показать как...
 
   Люди зашевелились, всем стало интересно посмотреть на что-то новое. Я вызвал Никитина и того матроса, что был с нами в трактире:
   - Вот, - говорю матросу, - пусть ты бандит и хочешь напасть, когда товарищ Никитин у тебя документы проверяет или когда ты у него что-то спрашиваешь. Павел, подходи к нему с одного боку, - сказал я. - А я стою с другого боку и в отдалении, в шагах трёх-четырёх и могу выхватить оружие, ежели что. Вот что ты сможешь сделать?
   Я встал, как рассказывал, засунул револьвер за пояс и положил ладонь на рукоятку. Матрос попытался было обозначать удары Никитину, выхватывать из кармана бушлата наган, нападать на меня - неизменно револьвер у меня в руках оказывался раньше, и матрос не успевал уйти с линии огня.
   - Мда, не рыпнешься, - признал он, - куда ни кинь, всюду клин. Ловко ты придумал.
   - И кучно стоять нельзя, - добавил я. - Вот как в трактире сегодня. Мы стояли кучкой у двери. Если бы они залпом стрельнули в нашу сторону, всех бы накрыли.
 
   Народ помрачнел, вспоминая сегодняшние события.
   - Очень занятный прием, товарищ Кузнецов, - резюмировал Розенталь. - Но, думаю, до такого не дойдёт. Милиция у нас своя, рабоче-крестьянская, нападать на неё могут только враги революции и эксплуататоры.
   - Хорошо бы, если так, - пожал плечами я. - Но лучше соломки-то постелить, на всякий случай.
 
   Розенталь объявил собрание законченным. Люди встали со своих мест, но расходиться по домам не спешили. Завязались обсуждения на разные темы. Тот матрос из трактира подошёл к нам с Никитиным:
   - Гусь, - заявил он, протягивая руку.
   - Кто гусь? - не понял я, пожимая автоматически его руку.
   - Я Гусь, - разулыбался матрос. - А зовут Иваном.
   - Саша, - в свою очередь назвался я. - Кузнецов. А это Павел.
   - Никитин, - пожал руку матросу Паша.
   - Слыхали, в Брест-Литовске мир с Германией подписали? - начал разговор матрос.
 
   Я помотал головой:
   - Что, уже? - удивился я. В переезде и в происходящих вокруг нас с Лизой событиях я совсем упустил из виду газеты и текущую ситуацию в стране.
 
   Начиная с Декрета о мире и продолжая дальнейшими своими обращениями, большевики предложили всем воюющим державам немедленное перемирие и открытые переговоры о мире без аннексий. И, что было впервые в мировой практике, с правом наций на самоопределение.
 
   Назначенный Керенским верховный главнокомандующий Российской армией генерал Духонин не признал власть большевиков и отказался выполнить приказ новой власти обратиться к военным командованиям других стран с предложением перемирия. Совет народных комиссаров сместил Духонина с поста главковерха, чего не стали признавать страны Антанты, обещая генералу "всяческую поддержку" и угрожая ему "самыми тяжелыми последствиям" в случае перемирия. Ставка главнокомандования в Могилёве стояла за продолжение войны, вокруг неё начало складываться новое антибольшевистское правительство. Большевики развернули антивоенную агитацию среди солдат. Уставшие от войны разозлённые солдаты подняли в Могилёве бунт, устроили самосуд, и генерал Духонин был убит в начале декабря семнадцатого года.
 
   Страны Антанты игнорировали мирные обращения большевиков, рассчитывая на свою выгоду - продолжая войну и препятствуя выходу из неё России, они надеялись и дальше оттягивать с западного фронта германские силы и надеялись достичь самим военного успеха. Самым же страшным для Антанты был бы сепаратный мир между Россией и Германией. И именно в этом они стали пропагандистски обвинять новую российскую власть, несмотря на полученные от неё по дипломатическим каналам предложения о прекращении войны. Советская же делегация на начавшихся в Брест-Литовске 3 декабря 1917 года по новому стилю переговорах отстаивала и перемирие на обоих фронтах, Восточном и Западном, и запрет переброски войск между фронтами.
 
   Германии, в свою очередь, перемирие и сепаратный мир с Россией были бы очень выгодны. У неё и у её союзника Австро-Венгрии кончалось продовольствие и стратегическое сырьё, страны находились в международной блокаде. В них росло недовольство и уже начались продовольственные беспорядки. В результате долгих прений делегации стран Четверного союза (Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Турции) согласились с российской формулой - заключить общий мир без насильственных присоединений и без контрибуций, на основе права народов на самоопределение. Однако принципиальным было расхождение в одном пункте: Германия отказывалась отводить войска из оккупированных Польши, Прибалтики, областей Украины и Белоруссии, мотивирую тем, что эти народы на основе права на самоопределение хотят выйти из состава Российской империи. Советская же сторона считала, что изъявление народа на самоопределение не может происходить при оккупации его Германией. Переговоры застопорились противоречием во взглядах сторон. Советская сторона тогда выбрала тактику затягивания переговоров и предпочла тянуть время.
 
   Большевики считали, что пролетариат промышленно более развитых стран Европы в шаге от социалистической революции. Надежды большевиков были не беспочвенны: в Австро-Венгрии продовольственные бунты преобразовались в политические выступления, в Германии начались массовые забастовки.
 
   - Вот и я думаю - поторопились подписывать, - вздохнул Гусь. - Еще бы чуток подождали, вот-вот революция в Германии начнётся.
   - Думаю, что так быстро не начнётся, - возразил я. - Не созрела там полностью еще революционная ситуация.
 
   Знание будущей истории подсказывало мне, что до революций в Австро-Венгрии и Германии, и до свержения их монархий в ноябре 1918 года оставалось еще восемь месяцев. А пока страны Четверного союза смогли временно справиться с кризисом. Центральная Рада Украины, возникшая после февраля семнадцатого, провозгласила в ноябре семнадцатого Украинскую республику, но проигрывала украинским Советам рабочих и крестьянских депутатов и установлению советской власти на Украине. Боясь потерять свою власть, Рада подписала в феврале восемнадцатого года с Германией сепаратное соглашение о поддержке. Германия заявила на переговорах с большевиками о выходе из советской формулы общего мира без аннексий и выдвинула требования об оставлении за ней оккупированных областей и о преобразовании договорённостей общего мира в сепаратные, между Германией и Россией. Российские буржуазные круги в газетах обвинили большевиков в том, что они германские агенты и предают интересы России, в то же самое время мечтая о приходе немецкой армии и предпочитая германскую оккупацию вместо власти большевиков.
 
   - Вот и не надо было с империалистами мир подписывать. Нет у нас с ними ничего общего! - подключился к разговору кто-то из рабочих. - Надо было создать у них революционную ситуацию нашей революционной войной. А так мы, получается, зарубежным буржуям уступили, от мировой революции отказались и Германии наши земли отдали. Воевать надо, за нашу и за всеобщую революцию!
 
   Таких радикальных "левых" коммунистов было достаточно. Окрылённые октябрьским взятием власти, они, не взирая на реальное положение дел, готовы были воевать теперь уже за "мировую революцию", немедленно объявить социализм, отменить деньги, разрушить центральное государственное управление, отказаться от бывших царских специалистов и не иметь никаких дел с "буржуями", что российскими, что зарубежными.
 
   - Воевать надо. А армия-то на что? - спросил еще один рабочий.
   Все посмотрели на меня, как на единственного здесь, по их мнению, человека, знающего об армии из собственного опыта.
   - Не могла армия больше воевать, навоевались люди, - сказал я, в то же время быстро стараясь вспомнить, что теоретически знал об этом из прошлой жизни. - Разруха, снабжение плохое, смены и резервов нет, лошадей нет. Германец к Петрограду близко, - я еще умолчал, что после двух революций подряд, в условиях смены властей и дезорганизации воевать на внешнем фронте не выйдет. Война требует единства, порядка и субординации, плюс к ресурсам.
 
   - Так если армия не могла воевать, тогда и надо было всех по домам распустить, а этот позорный мир с германцами не подписывать! Так товарищ Троцкий предлагал, - возмутился один из матросов.
   - Товарищ Троцкий так хотел, чтобы одновременно и войну прекратить, и такой плохой мир не подписывать. Но он, видно, думал, что Германия тоже выдохлась и не способна наступать. А так не получилось, германец перешёл в наступление по всему фронту. Враг уже и к столице подошёл. - объяснил я.
 
   Разложившаяся бывшая царская и бывшая армия Временного правительства воевать не могла и отходила, не оказывая сопротивления. Препятствовать продвижению германских и австро-венгерских войск пыталась красная гвардия. Но только что созданные отряды красногвардейцев не могли противостоять превосходящей по численности регулярной германской армии ни на территории Прибалтики, ни России, ни Белоруссии и Украины. Германия выдвинула России ультиматум с ещё более тяжелыми и уничижительными условиями, с отторжением от России многих территорий, полной демобилизацией армии и флота и выплатой контрибуции Германии. Лишь усилиями Ульянова-Ленина и в ЦК РСДРП(б), и ВЦИК Советов депутатов с небольшим преимуществом голосов высказались за вынужденное подписание такого мирного договора. На Украине же страны Четверного союза воспользовались приглашением уже не имевшей власти на украинской земле Центральной Рады и стали занимать украинскую территорию, выбивая советские отряды и после подписания мирного договора с большевиками. Впрочем, Раде это не сильно помогло - менее чем через два месяца германское военное командование разогнало Центральную Раду и заменило её правительством гетмана Скоропадского.
 
   - И пусть бы и дальше пошёл! Нам не нужна армия! - с жаром высказался молодой парень. - Германия оккупирует Россию, и возмущенный народ сам зажжёт пламя партизанской войны! Партия левых социалистов-революционеров поднимет народное восстание против поработителей.
 
   Гусь с осуждением посмотрел на говорившего:
   - Когда еще восстание поднимется... И перед этим сколько крови прольётся. А наша власть Советов рабочих и крестьян, что, коту под хвост? Придёт германец, опять над нами буржуев поставит, и бывших наших, и своих? Нет уж! Мы нашу власть всех трудящихся и наше социалистическое отчество врагу не отдадим!
 
   Парень стушевался, но, отходя, проговорил:
   - Всё равно это сдача большевиками революционных позиций. Левые эсеры протестуют!
 
   Я решил выйти из этой политической дискуссии и обратиться к более практичным вопросам и спросил у Никитина, есть ли где-то здесь кусок ткани подкладку шинели зашить. Павел наморщил лоб, пытаясь вспомнить, а Иван Гусь предложил поискать в чулане, где ветошь берут. Павел согласно кивнул, и мы пошли в чулан, где и нашлась подходящая тряпка. У кого-то из хозяйственных матросов оказалась с собой нитка с иголкой, и я принялся накладывать заплатки на подкладку карманов. Вскоре все стали расходиться по домам, и мы с Никитиным пошли нашей дорогой. У Гуся жилье оказалось в другой стороне, и мы обменялись размашистым рукопожатием еще на выходе из здания.
 
   Дома, поужинав, я почистил и дозарядил оружие патронами. Ночью, уже лёжа в кровати, Лиза прижалась к моему боку и спросила:
   - Наши машинистки из канцелярии рассказывали, что вы сегодня банду обезвреживали. Будто убили и ранили много. Сашенька, ты же не лезешь на рожон, да? - Лиза взволнованно заглянула мне в глаза.
   - Ну, конечно, моё солнышко, - я покрепче обнял и погладил встревоженную девушку. - Ты же знаешь, я осторожный. Я вообще от того места далеко был, - правдиво сказал я, поцеловав лизин носик, и подумал, что три метра можно же считать достаточно далеко... А Лиза крепко обхватила меня руками, словно не желая никуда отпускать. Но объятия, поцелуи и поглаживания отвлекли Лизу от тревог и настроили совсем на другой лад, так что через час она уже спала, умиротворенно улыбаясь, и я вслед за ней сам не заметил как провалился в сон.
 
   Утром дойдя с Лизой до третьего Знаменского и проводив её до канцелярии, я был вызван к Розенталю и Маршалку. Там был уже Никитин, сидевший за боковым столом у стены с листком бумаги и огрызком карандаша в руке. Розенталь обратился ко мне, объясняя задачу:
   - Наша советская власть это власть народа. И милиция наша народная. Поэтому нужно рассказывать людям о нашей борьбе за общественный порядок и спокойную жизнь трудящихся. И нужно обратиться к населению с призывом оповещать розыскную милицию об известных совершаемых преступлениях, своевременно звать на помощь и сообщать о подозрительных лицах, ведущих, предположительно, нетрудовую преступную жизнь. Вот товарищ Никитин уже над текстом обращения мучается. Присоединяйся к нему, а как сочините что-то годное, напечатайте и мне на подпись в нескольких экземплярах.
 
   Никитин и я склонились голова к голове над пустым листком бумаги.
   - Перво наперво надо обратиться, - решил Никитин. - Поэтому пишем: "Товарищи!"
   - Нет, лучше "Граждане!" - возразил я. - У нас же живут многие бывшие дворяне, купцы, лавочники. Кто-то из них товарищами нас не считает. Но они тоже граждане нашей республики, и мы и за их спокойную жизнь боремся. Так что надо ко всем обращаться, и они тоже пусть помогают.
   - Думаешь, будут? - с сомнением сказал Павел. - Хотя тоже верно. Пусть помогают! - решил он и вывел на листке первое слово обращения.
 
   Мы занимались совместным творчеством, споря и зачеркивая написанное, приблизительно час. Потом я взял карандашом написанный текст, отнёс в канцелярию к Лизе и побыл рядом. Мы разговаривали, а моментами я просто молча смотрел на неё и на её взлетающие над кнопками машинки пальчики, а Лиза сдерживала улыбку, пытаясь казаться серьёзной, пока она заправляла листы бумаги с копирками в пишущую машинку и печатала начисто.
 
   Найдя затем с Никитиным Розенталя, мы подписали напечатанные обращения, и комиссар направил нас в редакции нескольких московских газет, чтобы они набрали их в своих выпусках. Пока мы искали в телефонном справочнике или на экземплярах газет номера телефонов, пока дозванивались, узнавая адрес, потом, разделив пополам листки, разъехались по редакциям. Павел мне объяснил, как добираться, но мне, тем не менее, пришлось по несколько раз спрашивать у прохожих дорогу по старой и малознакомой Москве начала двадцатого века. Вернулся я немного позже Никитина и присоединился к нему в столовой. На вторую половину дня собиралась отложенная со вчерашнего вечера группа в Фили, по осмотренному мной с Павлом адресу.
 
   На собралось с десяток человек, в том числе и новый знакомый Иван Гусь. Он подошел поздороваться с открытой улыбкой:
   - Ну что, мужики, ваше командование - давайте пристрелочные координаты, будем накрывать.
   Посерьезневший Никитин собрал всех участников:
   - Товарищи, мы выезжаем на задержание группы преступников, подозреваемых в краже крупной партии ткани. Число членов группы предположительно около пяти и более человек, вооружены. Один из членов группы при задержании устроил перестрелку и погиб. Преступники располагаются в отдельном доме в деревне Фили на окраине Москвы. Дом окружен дощатым высоким забором с крепкими воротами из толстых досок, забор почти сплошной, с небольшими щелями. На задах дома пустырь. Какие могут быть наши действия?
   - На задах надо пару-тройку человек поставить, - предложил один милиционер.
   - А с соседями как? - задал вопрос Гусь
 
   Павел переглянулся со мной. Я воспроизвел в памяти виденную картину:
   - Мы через открытые ворота заглянули, с соседями такой же крепкий забор из досок.
   - А на задворках еще сарай есть, - вспомнил Павел.
   - К соседям могут, конечно, побечь, - сказал Гусь. - Но за сарай и на пустырь скорее.
   - Ворота закрыты были. И калитка в них, кажется, тоже, - вспомнил я.
   - Постучим, скажем "проверка документов", - высказался еще один участник рейда.
   - Да, остаётся так. Ломать ворота мы долго будем, - согласился Павел.
   - А если открывать не захотят? - спросил кто-то.
   - Можно еще подождать, пока кто-нибудь из них не выйдет или войдет, и ворваться внутрь, - сказал я.
   - Ну, это долго ждать придётся. А вдруг они на всю ночь закрылись, - возразили пара человек.
   - Тогда остается действовать как предложено, - подытожил Никитин. - Выйдем, на бульвар, возьмём несколько извозчиков, и двинем. А там скажем, чтоб подождали.
 
   Мы вывалились из здания и пошли вдоль бульвара. Шагая по улице, остановили несколько проезжающих простецких саней и, договорившись с извозчиками, разместились по немудрёным транспортным средствам. Иван Гусь подсел к нам с Павлом:
   - Не лихач с залётными, но тоже хорошо, - одобрительно сказал он, устраиваясь в санях.
   - Лучше плохо ехать, чем хорошо идти, - вспомнил я пословицу.
   - Эт точно. Не приучен я ноги бить. Пока вразвалочку дойду, уже утро будет. А вы ж замёрзнете, ожидаючи, - рассмеялся Иван, и даже сосредоточенный Павел слегка улыбнулся.
 
   За нашими санями потянулись остальные. Мы доехали до замерзшей Москвы-реки, проехали по Бородинскому мосту, мимо Брянского вокзала, и скоро были в Филях. Оставив извозчиков ожидать нас на деревенской площади, в начинающихся сумерках дошли до нужного дома, отправив вперёди трёх человек на задний пустырь. Мы с Никитиным подошли в запертым воротам, остальные остались стоять на противоположной стороне деревенской улицы. Павел забарабанил в ворота. Долгое время никто не открывал. Затем кто-то не выходя из дома крикнул:
   - Кто такие? Чего надо?
   - Милиция! Проверка документов! - крикнул в ответ Павел. В ответ было молчание. Никитин продолжил барабанить. На очередном ударе из дома раздались выстрелы, одна из пуль прошила доску ворот рядом с нами, остальные либо ушли в молоко, либо попали в воротный столб. Я сразу же спрятался за столбом боком к нему, Павел, увидя мой маневр, повторил его за другим столбом.
   - Откройте, милиция! Не оказывайте сопротивления! - прокричал Никитин. В ответ еще пара пуль пробила ворота. Мы переглянулись.
   - Что делать теперь? - озадачился Никитин. Я помотал головой:
   - Не знаю! Давай отступаем, - кивнул я в сторону остальных.
 
   Мы отбежали к нашим, и все месте перебежали дальше по улице.
   - Ну, что делать теперь? - повторил вопрос Никитин.
   - Вызвать красногвардейцев, - предложил кто-то. - Они там хорошо укрыты. Ворота и калитку просто не выломать.
   - А если самим штурмом взять? - предложил Иван Гусь.
   - А давай их этим штурмом на испуг возьмём? - пришла мне в голову мысль. - Пусть они через зады уходить будут, из дома выскочат, там их и схватим.
   - Хорошая придумка! - одобрил Иван.
   - Надо бревно найти, в ворота долбить, - это у Павла смекалка сработала.
 
   На этой же улице недалеко обнаружились лежащие штабелем брёвна разного размера. Взяв среди верхних потоньше, чтобы не так тяжело было, четверо поднесли его к воротам.
   - Остальным надо лечь у забора и сквозь щели по окнам стрелять, чтобы выстрелить по нам не смогли, - сказал я, упав сам у забора рядом с подходящей щелью и направив на дом револьвер. - И разберите окна, кому какое. В каком порядке лежим, так и берём.
   Павел и еще один оставшийся милиционер отыскали свои "амбразуры", нацелившись на окошки.
   - Долби! - крикнул Никитин, лёжа у забора.
 
   Четверо на таране принялись раскачивать брёвнышко, мерно ударяя им в ворота. На каком-то ударе входная дверь на крыльце сбоку дома приоткрылась и показался ствол. Я пальнул в дверь, человек за дверью отпрянул. Послышался звон стекла в одном из окон, кто-то из милиционеров выстрелил. Из окон дома послышалась стрельба, но били не прицельно, не высовывались. Наши для острастки постреливали по окнам. Я тоже выстрелил пару раз по неясным шевелениям в ближайшем окне. Брёвнышко било в ворота без видимого результата, бить оно так могло долго, ворота выглядели крепкими, и засов с той стороны не ломался. На задах дома была тишина, криков и выстрелов не слышно, от наших в засаде не было никаких вестей. Патовая ситуация.
 
   После очередного удара наши брёвноносцы остановились перевести дух:
   - Долбим дальше или что? - спросил самый щуплый. Никитин почесал затылок, не отрывая взгляд от дома:
   - Да кто их знает... Там они или уже нет.
   Люди посмотрели на меня.
   - Ладно, бросайте это бревно, - решился я. - Разберите себе дыры в заборе, стреляйте по окнам и двери, чтобы никто нос не высунул и головы не поднял.
 
   Как все приготовились к стрельбе, я скомандовал:
   - Огонь!
   По дому в разнобой посыпались выстрелы, а я убрал револьвер в карман, подпрыгнул, подтянувшись, и перевалился за ворота на ту сторону. Присев у калитки в воротах, слегка скрывшись за стоящими во дворе санями и наставив на дом наган, я стал одной рукой дёргать железный засов. Стрельба по дому продолжалась. Наконец засов поддался, сдвинулся с места и освободил створку, через которую сразу же бросились Гусь и Никитин. Вбежав во двор, они остановились, соображая куда дальше бежать. В этот момент из разбитого окна дома вылетел предмет. Гусь быстро среагировал первым, толкая Никитина в сторону. Я тоже узнал эту металлическую бутылку, виденную в фильмах про гражданскую. Рванув с места, я вломился в Павла с Иваном, добавив им скорости, и мы втроём повалились за стоящие сани на снежную грязь двора. Когда мы падали, бахнул взрыв.
 
   Павел поднял измазанное землей со снегом лицо. Я вытер брызги со своего, похоже, только их размазав. Иван, смотревшийся не чище, хохотнул:
   - Грязный, но целый!
   Я поднял с земли какой-то небольшой деревянный чурбачок и с криком "Бомба! Ложись!" зашвырнул в окно, услышал стук и грохот падения. Я подскочил к окну и увидел в углу человека, прячущегося за поваленной лавкой. Выстрелив в стену поверх его, крикнул: "Лежать! Брось оружие!" Павел с Иваном взлетели на крыльцо и ворвались внутрь дома. Одновременно с задней стороны дома послышались крики и выстрелы. В это время во двор вбежали остальные из нашей группы, кто-то подскочил с оружием к окнам, кто-то вслед за Никитиным и Гусём с топотом ворвались в дом.
 
   В доме обнаружилось троё человек, которых мы обезоружили и связали. Ещё троих задержала наша засадная группа на задах участка, позволив бежавшим выйти через заднюю калитку в заборе и выстрелами и окриками заставив тех бросить оружие и сдаться. Один из шести задержанных был хозяин дома, тот самый брат погибшего продавца украденной ткани. Сама ткань тоже нашлась, сваленная в кучу в углу одной из комнат. Недоставало только отвозившего ткань возчика и саней, на которых тот ездил. Ну, его личность и место жительство будем выяснять позже. Мы отправили одного милиционера за нашими подводами на деревенскую площадь и, когда те подъехали, начали перегрузку ткани в одну из них. Отправив первую подводу с тканью и сопровождением на третий Знаменский, попросили сопровождающего позвонить в милицию по телефону из ближайшего места и вызывать еще гужевого транспорта для перевозки задержанных. Сами тем временем загрузили тканью и отправили еще одни сани с милиционером в качестве охраны. Через час-два подъехали еще подводы с товарищами из уголовно-розыскной милиции, мы распределили задержанных по саням, назначили сопровождающих, и осталась даже одни лишнее сани, на которые оставались мы с Павлом и Иваном. Осмотрев дом и не найдя больше оружия или краденных предметов, мы выехали со двора, прикрыв за собой ворота.
 
   Сани со скрипом скользили по снегу, фыркала лошадь. Мы ехали под ночным небом, вдыхая морозный воздух. Никитина "отпустило" напряжение, и он облегченно улыбался: у него это была первая серьёзная самостоятельная операция по задержанию, завершившаяся успешно, совсем без убитых и раненых, и не упустив сбежавшим ни одного преступника. Павел рассеяно с полуулыбкой смотрел вокруг, а я подтянув на ноги полу шинели, увидел в ней сквозной порез, наверное, осколком от гранаты пробило. Просунув в дырку палец, я сокрушенно вздохнул. Опять зашивать, у меня еще с прошлого раза пальцы исколоты, у шинельки-то сукно толстое, игла туго идёт. Иван со смехом толкнул локтем витавшего где-то Павла:
   - Глянь, у Сашки в шинели опять дыра. Этак в привычку войдёт - каждую операцию по дырке!
   Павел глянул на меня и рассмеялся. Глядя на гогочущих ребят, я тоже невольно заулыбался. Всё таки дыра в шинели такая мелочь. Хотя надо будет сегодня на Знаменском зашить, а то Лиза заметит и опять будет волноваться. А Иван тем временем продолжал:
   - Слышь, Паш! Вот через три года мы весь бандитизм уничтожим и всё воровство искореним и повернём их на трудовую сознательную жизнь...
   - Ну ты скажешь! - не согласился Никитин. - Три! Не успеем!
   - Ну, пусть пять лет! - не стал спорить Гусь.
   - Да, пять, оно похоже, - утвердительно кивнул Павел.
   - Так вот, об чём говорю, - продолжил Иван, - через пять лет преступности не будет, и сдашь ты, Сашка, свою шинелку в музей. А на ней напишут: "шинель героя уголовно-розыскной милиции Александра Кузнецова". А шинель сама вся латаная-перелатаная, вся в разноцветных заплаточках...
   - Иди ты... - смеясь, ткнул я локтем Ивана. А тот посерьезнел и сказал:
   - И пойдешь ты, Сашка, тогда в мирную жизнь, мечту свою исполнять. Вот какая у тебя, брат, есть ещё своя мечта? После устроения социализма на земле и счастья всех трудящихся?
 
   Я задумался. А есть ли у меня мечта? Жить с любимой девушкой? Воспитывать детей? Заниматься любимым делом? Или для мечты надо брать выше - сделать этот мир и жизнь людей в нём хоть на чуточку лучше?
   - Не знаю, не думал еще... - честно признался я. - Ну, вообще, я науками хотел заняться... Нравится оно мне...
   - А ты, Паш? - спросил Гусь у Никитина. Павел смущенно отвёл глаза:
   - Я... это... книжки некоторые читал... Ну, разные... Мне давали... Там и про товарища Немо было, как он боролся за свободу индийского народа от эксплуататоров. Он и на лодке своей плавал под водой. И про разные страны было. А я вот нигде кроме Москвы не бывал, родился здесь в фабричном доме, и работать с детства начал. И хочется мне посмотреть всюду, края разные. У нас страна-то большая, где-то льды, говорят, не тают никогда, а где-то, слышал, всегда жарко и теплое море...
   - Даа... море... - Иван понимающе кивнул. - А я вот, хоть и матрос, но вот не в море меня тянет. Заболел, братцы! Как у видел, так заболел! Давно было, еще на Балтике - смотрю я - аэроплан летает, высоко высоко... Как птичка снизу казался, вот с такусенькими крылышками. И так мне захотелось с ним полететь, в высоту, в простор... Влюбился я, братцы, в высоту, в небо... И с тех пор мечтаю лететь там свободно везде как птица. И смотреть сверху повсюду, и на жаркое море, и на льды...
   - Фамилия твоя водоплавающая! - поддел я Ивана. - Тебе нужен не простой аэроплан, а чтоб на воду садился.
   - А на Северный полюс?.. Я читал... - воодушевился Павел. - Представляешь, ты на своём аэроплане откроешь Северный полюс! А вокруг снега, снега...
   - А что?! - улыбнулся Иван. - Вон Сашка пойдёт в свою науку и придумает нам такой аэроплан, чтоб и на воду садился, и до полюса долетел. И откроем с тобой! - и Иван весело пихнул меня - Так что, Сашка, готовься. Пять лет у тебе пока есть, пока мы все задание трудового народа исполняем. Но ты как шинелку в музей сдашь, так сразу и давай, придумывай!
 
   Я, улыбаясь, кивнул. И вправду. А что? Может Иван Гусь сможет стать как Водопьянов, Чкалов, Байдуков или Беляков. Станет летчиком, установит рекорды. Ему столько же лет, сколько тем же Водопьянову и Белякову. До полета через Северный полюс и посадки самолёта на лёд вблизи него остаётся меньше двадцати лет.
   - Наши через полюс пролетят и на льдины высадятся. Точно тебе говорю. Вот веришь? - я посмотрел на Ивана.
   - Верю, Сашка. Верю... - Иван откинулся на санях спину. - Сейчас же всё возможно. Новая жизнь началась! Нам бы только разруху победить. И везде будет открыта дорога. Придумывай, летай!... - Он широко распахнутыми глазами посмотрел на ночное чёрное небо и раскинул в стороны прямые руки, как будто крылья, или как будто хотел обнять этот бездонный небосвод, на котором яркими точками светили звёзды...
 
 
   ... Улыбчивый романтик, влюблённый в небо, Ваня Гусь убит в двадцатом под Перекопом...


Золотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого Легиона

Онлайн Kard

  • Утро добрым не бывает!!!
  • Модератор
  • Полковник Гвардии
  • *

+Info

  • Репутация: 3085
  • Сообщений: 6971
  • Activity:
    43.5%
  • Благодарностей: +6688
  • Пол: Мужской
Re: Читатель -- Недостреленный
« Ответ #14 : 06-10-2018, 20:54 »
+3
You are not allowed to view links. Register or Login

   Глава 9.

   Приехали мы на третий Знаменский, сдали задержанных и рулоны найденной ткани. Павел засел писать отчет, а я, спросив у Ивана нитки с иголкой и устроившись у соседнего стола, зашивал небольшой разрез на шинели и посматривал, как Паша царапает пером по бумаге, сажая иногда кляксы. Писал чернилами и пером Никитин получше меня, сказывалась практика: и буквы ровнее, и клякс меньше, словом, как заканчивающий начальную школу против первоклассника. Что он там написал. не видел, но Розенталь, взяв отчет в руки и читая его, пару раз даже глянул на меня с непонятным выражением. Похвалив Никитина и всех участников с превосходно проделанной работой, комиссар в виду позднего вечера отпустил всех по домам.
 
   Лизе дома я рассказал о новом знакомом, Иване Гусе, о сегодняшнем задержании и возврате ценного имущества артельщикам, пропустив гранату и дырки в шинелях: всё прошло просто и технично, поставили засаду, напугали штурмом, постреляли в стены и окна, те побежали, их схватили, потерь нет. Пусть лучше Лиза от меня общую картину узнает, а то завтра кто-нибудь из участников начнет рассказывать, и будут военные байки с рассказами охотника в одном флаконе, и по женскому телеграфу Лиза не только про гранату, но про орудия прямой наводкой может услышать. Лиза с большим интересом послушала, поохала в острых местах, порадовалась за нас и за меня в особенности, потом сама рассказала, что у них нового, что слышно. Я тоже с интересом слушал, кивал, посмеивался живому Лизиному рассказу, а сам с грустью представлял себе, что вот будь мы сейчас в моём прежнем двадцать первом веке, может, и не разговаривали бы мы так друг с другом, сидели бы каждый погрузившись в свою компьютерную панель, перебрасываясь словами на бытовые темы, или совсем молча, и привычки день за днём заглушали бы наши чувства и отдаляли бы нас друг от друга. А сейчас мы легли спать пораньше, и я с удовольствием ощущал под руками кожу любимой девушки, формы её тела, и в ночной темноте видел её красивый силуэт и отблеск звезд и лунного света в больших глазах, слышал её шепот, вздохи и стоны. Разве может компьютерная панель, даже голографическая, сравнится с этим...
 
   На утреннем коротком совещании Розенталь отметил Никитина и меня, объяснив вкратце детали вчерашнего захвата. А дальше прошла новая сводка преступлений, раздача заданий, беготня по городу, вобщем, трудовые будни, к которым уже начинаю привыкать. С помощью Павла узнавал Москву восемнадцатого года, а в отсутствие линий метро и карты с навигатором в мобильном, пришлось запоминать улицы, пешие проходы и действующие трамвайные маршруты, которых из-за разрухи оставалось не так много, и часто трамвайное движение использовалось для перевозки грузов. Наловчился ездить на подножках трамваев, когда удавалось зацепиться, зачастую этот способ был единственной возможностью воспользоваться переполненным трамваем. Поначалу казалось дико и непривычно висеть снаружи, держась за поручни, воспринималось каким-то ребячливым аттракционом, это же опасно и неудобно. А потом привык, и такое передвижение стало восприниматься как обыденность, особенно глядя на людей солидной наружности, висящих на подножках трамвая рядом со мной.
 
   У меня уже стала притупляться новизна ощущений, появилось привыкание и к заматыванию каждое утро нескольких метров солдатских обмоток, и не так остро ощущалось чувство почти постоянного голода. Редко освещенные улицы уже казались обычными, в отличие от бывших в памяти залитых жёлтым электрическим светом улиц прежнего, двадцать первого века. Привыкая к этой жизни и к этой работе, постоянно бывая на улицах, я стал обращать внимание и на окружающую обстановку, на местных жителей, на обывателей, как тогда говорили. В то время это слово не несло еще негативного оттенка, так же как и "мещанин", а имело в виду вполне определённую социальную группу людей. А городские обыватели, мещане, дворяне, были растеряны, напуганы и встревожены. Резкая перемена власти, две революции почти подряд сломали привычный общественный уклад. Большинство образованных людей с восторгом встретило февральскую революцию, октябрьская же привела их в смятение. Среди более низких слоёв населения кто-то еще поминал царя и какой был при нём порядок, кто-то же со злорадством готовился припомнить все свои обиды "буржуям", в которые записывались все находящиеся выше по социальной или образовательной лестнице. Рабочие ходили со спокойной, даже торжествующей уверенностью в том, что кончилось время эксплуатации, и теперь вся власть их, трудящихся.
 
   Много раз мне в глаза бросались потерянные взгляды бывших обеспеченных людей, несоответствующие их еще хорошей одежде. Видел даже иногда стоящими на улицах и продающими что-то из своих вещей и престарелого сутулившегося бывшего чиновника, и когда-то солидную даму в пенсне, и молоденькую барышню, и краснеющего от стыда офицера с напряженным лицом, все они потеряли привычный уклад жизни, источники существования и определённость будущего. Впрочем, солдаты, ехавшие с западного фронта и толкущиеся в Москве, бывали не менее растерянными или озлобленными, в особенности при учащении слухов о приближении германских войск - никто не хотел опять на войну.
 
   Не раз на улицах Москвы мы с Павлом натыкались на стихийные митинги, возникающие то тут, то там, на перекрестках и площадях. Митинги возникали по поводу и без. Они были каким-то модным революционным поветрием, которое охватывало большинство населения, и не только революционно настроенную часть. Возможно, люди жаждали высказаться в том, что накипело, и получить какую-нибудь уверенность, почувствовать себя в какой-то общности в это неспокойное время перемен. Ораторы выступали, толкуя каждый о своём: кто агитируя за свободу и революцию, проклинал старый режим, кто ругал "правительство", возмущаясь нормами раздачи хлеба, а кто просто сотрясал воздух, агитируя за всё хорошее против всего плохого. Взбудораженные люди перебивали, перекрикивали выступавших, бывало, переходя от одного митинга к другому. В народе и и шептались, и даже громко говорили о приходе германцев, вот-вот ожидая их появление в Петрограде и Москве. Слухи ходили обо всём самые невероятные: и что немцы восстановят в России монархию, и что Петроград и вся Украина уже взяты Германией, и что большевики продались немцам, и на улицах появятся немецкие солдаты, или что союзники заключили соглашение с немцами или, наоборот, высадят десант для защиты от них России, а большевики не продержаться и двух месяцев, и даже вовсе фантастические и бредовые выдумки. Мы с Павлом и Иваном, слыша эти слухи и разговоры на улицах и трамваях, не верили им совершенно - они по причине твердой уверенности в правоте большевиков и силе власти трудового народа, я по причине знания бывшей и будущей истории.
 
   Москва расслоилась и как будто распалась на несколько параллельных миров. В некоторых кабаре и кабаках, в гостиницах пенилась ночная жизнь, которую прожигали спекулянты, оставшиеся при средствах богачи, культурная богема вперемешку с бандитами и анархистами, кого-то "экспроприировавшими". Среди табачного дыма и хихиканья проституток в воображении людей искусства бурлили идеи и декаданса, и авангардизма, грозящие сломать все старые формы, взорвать и снести старую архитектуру и на опустевшем месте лепить всплески своего воображения.
 
   Образованный и бывший обеспеченный слой был растерян, много говорил, обсуждал, тешил себя иллюзиями про максимум две недели большевизма, надеялся то на немцев, то союзников, считал себя "революционером и социалистом", апеллировал к "народу", но оказывалось, что тот самый "народ" был этому слою ранее неизвестен, а сейчас стал совсем неузнаваем.
 
   Народ, который раньше существовал где-то в абстракции общественных деятелей, или в виде тихо занимающихся своим трудом работников, заявил о себе с неожиданной силой, и, что особенно пугало прежде более высокие слои общества, часто с озлоблением и ненавистью. Нищета и малограмотность низших социальных слоев сыграла теперь против высших. Превратно понятые частью необразованного населения революционные слова позволяли назвать буржуем и эксплуататором просто более образованного человека и даже всего лишь более высокооплачиваемого работника. А озлобление от тяжелой жизни и в меру своего понимания воспринятые революционные идеи позволяли выместить на буржуе всю накопившуюся ненависть и полностью отвергать всё, связанное с прошлым миром.
 
   Свою роль сыграли и серьезные объективные факторы: четыре года войны, упадок экономики, и разруха. Хотя нельзя не признать частичную правоту позднее сказанных слов профессора Преображенского у Михаила Булгакова, что разруха не в клозетах, а в головах. Когда германские войска заняли в начале восемнадцатого года Киев, немцы приказали вымыть городской вокзал - замусоренный, заплёванный, засыпанный шелухой семечек вокзал не убирался целый год, аж с февральской революции и свержения царизма.
 
   "Да разве так можно?" Время показало, что можно. Революционные настроения еще при царизме охватывали всё части населения, от безземельных крестьян до промышленников и крупных землевладельцев, неважно, что революцию все они понимали по-разному. А свержение самодержавия и слом старого порядка дали понять всем, что можно многое, если не всё. И если буржуазия и часть образованного населения, получив от свержения монархии больше политической власти, желали остановиться в революционном процессе и сохранить своё привилегированное положение, хотя и бросались громкими словами о революции и демократии, то рабочие и крестьяне, не получив ничего и оставаясь в прежней, даже ухудшающейся нищете, остановиться после февраля семнадцатого не пожелали.
 
   Понятные и простому народу слова большевиков о немедленном мире, земле крестьянам, фабриках рабочим и власти трудящимся нашли поддержку в большинстве населения, которое, это большинство, и было этими самыми трудящимися. Они получили осознание своего угнетения и несправедливости этого, приобрели решимость это изменить и вдохновились идеями как исправить свою жизнь к лучшему. По все стране возникали местные Советы рабочих, крестьянских или солдатских депутатов при неспособности Временного, тоже как бы революционного, правительства, этому воспрепятствовать. И когда, по выражению одного из лидеров антибольшевистских сил А.И.Деникина, "власть падала из слабых рук Временного правительства, во всей стране не оказалось, кроме большевиков, ни одной действенной организации, которая могла бы предъявить свои права на тяжкое наследие во всеоружии реальной силы."
 
   Правда, зародыш будущей альтернативной, антибольшевистской силы уже существовал еще до октябрьской революции, но сил пока не имел. Это была так называемая "Алексеевская организация", создаваемая генералом Алексеевым из части офицеров, юнкеров и, в меньшей степени, учащихся, чтобы сформировать из них боевые отряды. После октябрьской революции генерал Алексеев дал приказ своим людям перебазироваться на Дон и обратился с воззванием ко всем офицерам и юнкерам выступить на борьбу с большевистской властью. Из Алексеевской организации и возникла в Новочеркасске белая Добровольческая армия, во главе которой встал генерал Корнилов.
 
   Трудно сказать, что бы сложилось из Алексеевской организации, если бы большевики не послушали бы Ленина и всё же не стали бы брать власть в свои руки. Но можно вполне вероятно предположить, что в этом случае при дальнейшем ослаблении Временного правительства и развале армии данная организация офицеров попыталась бы установить в России свою военную диктатуру, особенно вспоминая попытку генерала Корнилова в августе семнадцатого. Нельзя, однако, утверждать, что офицеры желали заниматься политикой или самим влезать в гражданское управление. При широком спектре политических мнений среди офицеров, от монархистов, которых оставалось совсем мало, до сочувствующих социал-демократам, у довольно значительной части офицерства были общие объединяющие идеи: установление сверху правительственной власти, независимой от созданных снизу различных Советов; боеспособная и дисциплинированная армия без политики и без всяческих солдатских комитетов; война в полном единении с союзниками против Германии; наведение твердого порядка, восстановление экономики и решение продовольственного вопроса; откладывание решения всех принципиальный государственных вопросов (о земле, о власти и прочее) до Учредительного собрания, то есть сохранение существующего положения крестьян и рабочих. Беда этих взглядов была в том, что ничего из этого в тех условиях не было осуществимо. И поэтому можно так же предположить, что подобная вероятная попытка офицерской организации взять власть потерпела бы поражение по причинам, озвученным словами того же А.И.Деникина: "А стихия действительно бушевала. Но стихия всецело враждебная корниловскому движению. В его орбите оставалось только неорганизованное офицерство и значительная масса интеллигенции и обывательщины, распыленная, захлестываемая, могущая дать искреннее сочувствие, но не силы, нужные для борьбы."
 
   В ухудшающихся условиях жизни и в хаосе бушующих идей и страстей обострились старые и появились ранее незамечаемые противоречия и конфликты. Армейцы против гражданских, ориентирующиеся на Антанту против ориентирующихся на Германию, солдаты против офицеров, казаки против иногородних, казацкие старшины против казачьей "молодёжи", местная национальность против окружающих, село против города, периферия против центра. А марксизм внёс еще одно, весомое противоречие: эксплуатируемые против эксплуататоров.
 
   На Дону проявились все эти противоречия. Избранный донским войсковым атаманом генерал Каледин, ранее смещенный Временным правительством с должности в армии и сочувствующий программе Корнилова, обещал дать приют на Дону русскому офицерству, но большую помощь Алексеевской организации предложить не смог и даже в частном порядке попросил не задерживаться надолго в казачьем Новочеркасске и в Донском крае. Атаман Каледин был вынужден так попросить по причине нежелания казаков вмешиваться в чужую вражду иногородних, нежелания их участвовать в новой войне и стремления большинства казаков сохранить нейтралитет. У части казаков, особенно молодых, вернувшихся с фронтов, имелись и симпатии большевикам и их идеям.
 
   В это смутное время ослабления центральной власти у многих областей бывшей Российской империи появилось движение к обособлению и декларации своей автономии или суверенитета. На Кубани Кубанская Рада была создана еще в первой половине семнадцатого года. На Дону казачий край атаманом Калединым после октябрьской революции был объявлен независимым, с созданием собственного Донского войскового правительства. Однако при всём намерении Каледина бороться с большевиками сил у его правительства на подобное не было - казаки отказывались вести военные действия против большевиков, предпочитая нейтралитет. Даже когда в Ростове и Таганроге к власти пришли военно-революционные комитеты рабочих, атаман Каледин был вынужден в декабре семнадцатого обратиться за помощью в подавлении военной силой этих большевистских выступлений к добровольцам генерала Алексеева. Это было на Дону первое серьёзное противодействие большевикам с пролитием крови, и можно считать, что острая фаза гражданской войны в донской области началась.
 
   Формирование Добровольческой армии тем временем шло в полуофициальном порядке, почти как частная инициатива генералов Алексеева и Корнилова. На Дон съезжались политически активные офицеры, юнкера и учащаяся молодёжь, неприемлющие октябрьской революции, Советов и большевиков. При всём при этом оставалась большая часть офицеров русской армии не вступавшая в активную борьбу на за одну из сторон. При нехватке личного состава и идущем наборе добровольцев, на улицах донских городов наблюдалось множество праздных офицеров, живущих здесь или остановившихся временно проездом с фронтов, но не проявляющих желание вступать в белую армию. Добровольцев набралось несколько тысяч - в основном, офицеров и юнкеров. На границах области начались военные действия белой армии против наступающих отрядов красной гвардии. Казаки в боях в это время почти не участвовали. Кольцо окружения превосходящими по численности красными войсками сжималось, и генерал Корнилов дал приказ имеющимся силам в количестве четырех тысяч человек отступить из Ростова за Дон, в зимние степи, под снег и замерзающий в лёд дождь. Начался Кубанский "ледяной" поход, как позднее его стали называть среди белых.
 
   В эти дни, как я понимал из газет и слухов и как вспоминал историю, Добровольческая армия шла с Дона по Кубанскому краю к Екатеринодару, воюя по пути в станицах с небольшими, по сравнению с численностью белой армии, красными отрядами. Пленных красных расстреливали, офицерам русской армии, воюющим за красных, делали предложение вступить в Добровольческую армию. В Екатеринодаре пока еще существовала власть Кубанской Рады с военной силой в виде офицерского отряда штабс-капитана Покровского. Однако вскоре, как я помнил, Раду должны были выбить из Кубани отряды группы красных войск во главе с Сорокиным, и надежды Корнилова организовать в Екатеринодаре новую базу для белой армии не оправдаются, а сам он погибнет при неудачной попытке штурма города от артиллерийского огня красных.
 
   А в Москве тем временем случилось эпохальное для города событие - Москва стала столицей государства. Произошло всё тихо и незаметно, вечером 11 марта на вокзал прибыли поезда Совнаркома под охраной латышских красных стрелков. Их встретили члены Моссовета и развезли по временным местам пребывания. Были заняты гостиницы "Националь" и "Метрополь", названные первым и вторым Домом Советов. На следующий день, 12 марта, в Петрограде Троцкий сделал заявление, что Совнарком и ВЦИК выехали в Москву на Всероссийский Съезд Советов, и что планируется перенести столицу из Петрограда в Москву.
 
   Несколькими днями позже, 16 марта 1918 года IV Всероссийский съезд Советов постановил, что в силу кризиса и тяжелого положения Петрограда столица временно переносится в Москву. Впору вспомнить шутливую поговорку, что нет ничего более постоянного, чем временное.
 
   На этом же съезде Советов выступали с докладами о Брест-Литовском договоре Чичерин и Ленин. Против принятия соглашения с Германией бурно выступили левые эсеры, и в знак протеста члены их партии вышли из состава Совнаркома, оставшись, впрочем, в ВЧК и других советских органах. И 16 марта, поименным голосованием большинством голосов (около семи сотен делегатов против трёхсот) Брест-Литовское соглашение было ратифицировано.
 
   В Кремле в бывшем Сенатском дворце разместились Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК) - законодательный и контролирующий орган власти, избираемый Всероссийским съездом Советов, и Совет Народных Комиссаров - правительство РСФСР. Здесь же устроили квартиры некоторых государственных деятелей, например, Ленина. Однако, кроме новых жителей от советской власти в Кремле хватало и других квартирантов. Целый квартал был застроен тесно заселёнными домиками. Жили там сотрудники бывших учреждений прежней власти, помещавшихся в Кремле, а также служители зданий, швейцары, полотёры, судомойки, и все со своими семьями. Кроме них находились монахи и монахини, жившие в кельях Чудова и Вознесенского монастырей на территории Кремля. На караулы и посты на въездах в Кремль и по кремлевской стене поставили латышских стрелков, а комендатуре пришлось завести правила выписки пропусков и по государственной надобности, и для кремлевских жителей, из которых в скором времени первыми из Кремля выселили насельников монастырей.
 
   Я стал замечать на улицах Москвы больше автомобилей, на фоне их прежнего небольшого количества прибавление самодвижущегося транспорта привезёнными из Петрограда машинами стало заметным. И заметны стали красные латышские стрелки, которых в Москве и окрестностях появилось сразу два или три полка. Один полк в несколько сотен человек размещался на охране и караульной службе в Кремле. Организованные, с боевым опытом, со своим командованием, не имевшие связей с местным населением, которое было им чужим, стрелки были серьёзной силой по тем временам, когда прежние силовые структуры распадались, а новые только складывались. Латышских стрелков привлекали по распоряжению ВЧК и к участию в больших облавах, проверках людных мест, вроде Сухаревского рынка. Позднее, после одной из таких облав произошёл даже инцидент между ними и московской милицией, охранявшей второй Дом Советов, бывшую гостиницу "Метрополь". Во время возвращения стрелков после облавы с задержанными на двух грузовиках по Тверской в Кремль и проезда их мимо гостиницы откуда-то раздался винтовочный выстрел. Охрана второго дома Советов из милиции приняла солдат на грузовиках за злоумышленников, выстреливших по гостинице, и поднялась по боевой тревоге с пулемётами. А латышские стрелки, заметив вооруженных людей, приняли их за сообщников задержанных с Сухаревки. Завязалась перестрелка, в которой несколько человек ранили и один латышский стрелок был убит. Ошибка быстро выяснилась обеими сторонами, но грузовики со стрелками приехали в Кремль в казармы и подняли полк в ружье с намерением громить милицию и отомстить. Командованию полка пришлось пойти на хитрость - объявить перед выступлением митинг, на котором удалось погасить первоначальный порыв и отправить полк в казармы, а разбирательство происшествия проводить без вооруженных столкновений. а поехать в Моссовет с выборными делегатами.
 
   У меня же были ставшие уже обычными будни уголовно-розыскной милиции. Участвовал в задержаниях, рейдах по злачным местам, таскался по всей Москве на места преступлений, присутствовал на собраниях и совещаниях, правда, больше молчал, но, бывало, и пытался что-то предлагать. И так, работая и общаясь, я познакомился со многими сослуживцами и запомнил, наконец, их многочисленные имена и даже личные особенности. И с удивлением заметил, что они относятся ко мне относятся с уважением, по моему мнению, не заслуженным. Наверное, пара громких дел в самых первых днях моей новой работы и отзывы Розенталя сыграли в этом роль. На меня же самое большое впечатление произвели начавшиеся со стороны обозленных бандитов нападения на милиционеров, о которых я предупреждал на одном из первых собраний. Преступники подходили или подъезжали к милиционерам, могли задать отвлекающий вопрос, стреляли в упор и скрывались с места преступления. И впечатлили даже не только сами нападения, а то, что бывшие на том собрании сотрудники вспомнили "мои" правила парной подстраховки, которые мы с Павлом и Иваном изображали в лицах, и стали успешно применять их на практике. Розенталь издал приказ по уголовно-розыскной милиции и составил письмо в Моссовет для сведения патрульных милиционеров и красногвардейцев руководствоваться этим правилами. Не достигая больше успеха и потеряв убитыми, ранеными и схваченными большое число своих участников, банды подобные нападения быстро прекратили. Еще вернее, впечатлило меня осознание того факта, что история уже изменилась - эти так называемые "мои" правила уже спасли жизнь многим рабочим, солдатам и матросам, которые бы погибли при ином ходе событий.

   Я понял, что я, выходит, могу многое поменять в этой истории, сделать что-то важное, а что может быть важнее спасения человеческих жизней? Мне вот почему-то и для чего-то чудесно подарена ещё одна молодая жизнь, сколько бы в ней не было отмеряно. И я догадывался, что среди живущих здесь людей у меня самые большие возможности по сознательному влиянию на историю. Все многочисленные участники всевозможных конфликтов на огромной территории бывшей Российской империи, тянущие каждый в свою сторону, надеялись победить на своих условиях, тешили себя иллюзиями, за кем пойдёт народ, а за кем не пойдёт, и даже победившие в конце концов большевики тыкались наугад, не имея представления о нужных действиях, меняя тактику на ходу и набивая шишки на практике. Но я то - знаю, что было и что должно быть. И могу это изменить... наверное... Вот и вопрос - что я хочу достичь, и второй вопрос - как?
 
   Идя пешком по вечерней Москве, мы с Павлом видели иногда патрули, несколько раз у нас даже проверяли документы, и пару раз проделали это, грамотно обступив с разных сторон на нужной дистанции держа оружие наготове. Павел даже подшучивал потом по этому поводу: у "самого" Кузнецова, придумавшего этот способ, проверили документы "по-кузнецовски". Я посмеивался вместе с ним над нами и над собой, а у самого в голове вертелись эти вопросы: что? и как?
 
   В пару-тройку воскресений мы с Лизой пользовались приглашением Софьи Александровны и заходили к ней, брав с собой к угощению хлеб и сахар. Наши милицейские пайки были скудны, но всё же немного "побогаче", чем у неработающей пожилой женщины и жены полковника царской армии. Софья Александровна, похоже, измучилась в одиночестве и без поддержки, и тосковала по общению, потому что она с большой приветливостью встречала нас, а с Лизой они быстро нашли общий язык, как две образованные женщины. Я же, поучаствовав каждый раз в начале визитов в общих беседах, потом уходил в кабинет и с разрешения хозяйки погружался в книжное богатство. Раньше не особо любил классику, ни русскую, ни иностранную, но сейчас, истосковавшись по чтению, я был рад любым хорошим книгам.
 
   В один из таких воскресных дней нас встретила посветлевшая Софья Александровна под руку с крепким слегка полноватым мужчиной в штатском, ростом немного ниже меня, с короткими седоватыми волосами с залысинами, и имевшего коротко подстриженные седые усы и бородку. После приветствий и пожеланий здравствовать, хозяйка дома сказала:
   - Андрюшенька, хочу познакомить тебя с этими весьма приличными молодыми людьми, Александром Владимировичем и Елизаветой Михайловной, я тебе уже рассказывала о них и об обстоятельствах нашего знакомства. - обратилась оживлённая Софья Александровна к этому мужчине. - Александр, Елизавета, с радостью хочу представить вас моему мужу, Андрею Георгиевичу. Мой муж пятого дня как вернулся с германского фронта, у меня с души свалился огромный камень...
 
   Я видел фотографические карточки, стоящие на высоком комоде в кабинете, на них был, похоже, этот самый мужчина, только в военной форме, однако на его погонах знаки различия были плохо видны. Да и к тому же я не знал в точности чинов русской императорской армии и знаков различия, а спросить, не привлекая к вопросу ненужного внимания, не у кого. Помнил, что на погонах офицеров тоже были пятиконечные звёздочки, как и в советской и, позднее, в российской армиях. Только количество звёзд отличалось, и, кроме того, в императорской армии на погонах были и другие обозначения, цифры в номерах полков, буквы, вензеля и другие знаки, а ещё цвета, обозначающие рода войск. Хорошо, что вопрос после революции потерял актуальность, но опасность попасть впросак для меня была. "Наверное, полковник," - подумал я, - "раз Софью Александровну грабители назвали полковничихой."
 
   Андрей Георгиевич на секунду склонил голову:
   - Александр, я безмерно вам обязан за спасение моей дорогой супруги. Софья Александровна для меня значит больше жизни. Я в неоплатном долгу перед вами, но всё, что в моих силах, и не пойдёт против чести... - сдержанно произнёс он.
 
   - Я вам буду очень признателен, Андрей Георгиевич, если вы исполните мою одну простую просьбу, - начал я. Мужчина взглянул на меня слегка исподлобья, но не перебивал, и я продолжил:
   - Вы наверняка знаете, что на Дону генералами Алексеевым и Корниловым собирается Добровольческая армия? - пожилой офицер, коротко кивнув, настороженно смотрел на меня.
   - Вы, Андрей Георгиевич, здесь уже несколько дней, и могу полагать, что вам уже делались предложения либо ехать на Дон, либо вступить здесь в Москве в какой-либо офицерский союз, борющийся с большевиками, - проговорил я, и мужчина вскинулся с возмущенным взглядом и сжал губы, словно я пытался выведать у него секреты.
   - Так вот, Андрей Георгиевич, я ни в коей мере не прошу вас рассказывать об этих предложениях, или, упаси Бог, доносить, или делать что-либо иное, противное вашей офицерской чести, - сказал я. - Но вы меня очень обяжете, если категорически отбросите от себя мысль об участии в борьбе с большевиками, никаким образом, ни в рядах Добровольческой армии, ни в тайном обществе. Лучше отказаться под любым благовидным предлогом.
 
   Обе женщины заинтересованно посмотрели на меня, а на лице мужа Софьи Александровны были заметны признаки удивления.
   - Позвольте полюбопытствовать, с чем связана ваша просьба? - поинтересовался мужчина.
   - Дело в том, что мы с Елизаветой очень тепло относимся к вашей супруге, - попытался я смягчить смысл дальнейшего высказывания, - и нам не хотелось бы допустить, чтобы Софью Александровну настигло горе вашей гибели в бесперспективной борьбе с большевизмом, и её саму коснулись какие-либо тяготы как жены врага новой власти.
   - Вы считаете борьбу с узурпаторами власти бесперспективной... Не поделитесь размышлениями, почему? - спросил офицер жестким голосом.
   - Да, поделюсь. Это простая арифметика. Сколько всех офицеров было в вашем полку, вспомните? А сколько нижних чинов? Если между ними в настоящих условиях будет столкновение, вы и сами можете ответить на свой вопрос, кто одержит победу, - ответил я. - А нижние чины из крестьян или рабочих. Как вы думаете, захотят ли они воевать против большевиков, дающих одним землю, а другим фабрики и избавляющих от угнетения капиталистов?
 
   Лицо Андрея Георгиевича потемнело:
   - Вы привели страшный пример... Я знаю, как озверелая толпа солдат расправлялась со своими офицерами, с которыми до этого ходили в атаку на общего врага. А судьба генерала Духонина известна всей армии...
   - "Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!" - процитировал я.
   - Да, великий русский писатель оказался в очередной раз прав, - медленно сказал Андрей Георгиевич, взглянув на меня по-другому.
   - Бунт толпы беспощаден и жесток, как вы видели сами, и бессмысленен, как разделяющий народ и ослабляющий нашу с вами страну, - продолжил я. - Но не высший ли свет довёл народ до такого состояния бунта, когда большинство уже не видит возможности жить по-прежнему? В феврале год назад, как вы помните, никто не вступился за бывшего самодержца. В октябре семнадцатого никто не вступился за Временное правительство. Большевики взяли власть в то время, когда никто больше не мог властвовать. И их поддержало подавляющее большинство народа, крестьяне и рабочие.
   - То есть вы предлагаете смириться и потворствовать мятежу?
   - "Мятеж не может кончиться удачей - в противном случае его зовут иначе." - вспомнил я еще одну цитату, правда, не знал, переведена ли она на русский уже или ещё нет.
   - А вы не похожи на озверелого бунтовщика из большевиков... - с удивлением в голосе констатировал Андрей Георгиевич.
   - И вы тоже не похожи на кровопийцу и угнетателя народа, - вернул я ему высказывание. - Если вам невыносимо жить здесь при новой власти, то мой совет, лучше мирно уехать за границу, хотя там жизнь тоже не обещает быть лёгкой. Но в борьбе против большинства народа во главе с большевиками проигрыш неизбежен.
 
   Взгляд Андрея Георгиевича стал задумчивым.
   - Я тщательно обдумаю вашу просьбу, - пообещал он.
   - Будет замечательно, если вы согласитесь с ней и с моими доводами, - вежливо ответил я. - Ещё замечу, что в Добровольческой армии очень мало нижних чинов, одни офицеры, и то лишь небольшая часть офицерского корпуса. А часть офицеров служит в созданной красной армии большевиков. Вы можете сопоставить соотношение сил. Борьба Добровольческой армии выглядит как война с собственным народом. Генерала Корнилова отряды красной гвардии уже выбили из Ростова, и могу вам пообещать, что он не войдёт в Екатеринодар, как планирует. Прошу проверить потом мои предположения.
   - Я услышал ваши слова, - сделал короткий кивок Андрей Георгиевич.
   - А сейчас мы с Елизаветой откланяемся и оставим вас с Софьей Александровной, - завершил я, обменявшись взглядами с Лизой. - Всего доброго!
   - Всего вам хорошего! Отдыхайте! - повторила за мной Лиза.
   - Александр, Елизавета, буду рада вас видеть, - приветливо произнесла Софья Александровна.
   - Был рад знакомству, - нейтрально сказал Андрей Георгиевич. Мы с Лизой вышли из квартиры.
 
   Надо признаться самому себе, в моей просьбе был и ещё один, эгоистический момент. Если муж Софьи Александровны ввяжется в вооруженную борьбу с Советской властью, то рано или поздно это станет известно ВЧК, а затем неизбежно всплывёт и то, что мы с Лизой часто бывали у них в гостях. Нам с моей девушкой такие осложнения вовсе ни к чему, да в моём состоянии без памяти прежнего владельца тела совсем не нужно привлекать излишнее внимание. Буду надеяться, что в Андрее Георгиевиче возобладает благоразумие, и что Софья Александровна, присутствовавшая при нашем разговоре, уговорит его не вступать в гибельную авантюру.
 
   Весна в восемнадцатом году была ранняя, огромные количества неубранного за зиму снега растаяли, и на улицах лежала грязь вокруг больших и малых скоплений талой воды. Одним вечером в начале апреля мы с Никитиным возвращались домой, перепрыгивая через лужи или обходя совсем широкие озёра. Шли мы молча, уставшие после тяжелого дня, набегавшись по разным адресам, опрашивая людей, и поучаствовав в облаве на рынке. Незадолго до привычного места нашего расхождения по разным маршрутам, Павел повернул ко мне голову, потом посмотрел в сторону и сказал:
   - Саш, тут меня вчера Розенталь вызывал... поговорить. Всё расспрашивал... тобой интересовался...


Золотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого Легиона

Онлайн Kard

  • Утро добрым не бывает!!!
  • Модератор
  • Полковник Гвардии
  • *

+Info

  • Репутация: 3085
  • Сообщений: 6971
  • Activity:
    43.5%
  • Благодарностей: +6688
  • Пол: Мужской
Re: Читатель -- Недостреленный
« Ответ #15 : 22-10-2018, 15:28 »
+2
You are not allowed to view links. Register or Login

       Глава 10.

       Весна в восемнадцатом году была ранняя, огромные количества неубранного за зиму снега растаяли, и на улицах лежала грязь вокруг больших и малых скоплений талой воды. Одним вечером в начале апреля мы с Никитиным возвращались домой, перепрыгивая через лужи или обходя совсем широкие озёра. Шли мы молча, уставшие после тяжелого дня, набегавшись по разным адресам, опрашивая людей, и поучаствовав в облаве на рынке. Незадолго до привычного места нашего расхождения по разным маршрутам, Павел повернул ко мне голову, потом посмотрел в сторону и сказал:
       - Саш, тут меня вчера Розенталь вызывал... поговорить. Всё расспрашивал... тобой интересовался...
       
       У моего нынешнего тела мимические мышцы лица не очень подвижны, поэтому мне в какой-то мере везёт - воспринимаю все с каменной мордой, держу покер-фейс. Так и сейчас, не дернувшись, поворачиваюсь к Паше и отвечаю:
       - Ну, я против нашей власти не умышляю, я ж не контра... - а у самого пульс застучал, и в мыслях: "Вот недавно ЧК вспоминал, неужели что-то заподозрили?! Или это от мужа Софьи Александровны тянется?... Да не,... никого из Романовских не арестовывали, и мной бы не стали интересоваться... Тогда что?! Биографию проверяют?"
       - Да и всем ясно что ты свой, - не сомневался во мне Павел. - Я так Розенталю и сказал, свой, мол, в доску, рабоче-крестьянский. Башковитый, смелый, чего ещё?
       - Ты, Пашка, настоящий друг, - искренне сказал я ему.
       - Ну так, ты, да я, да Ванька, вместе под пулями бывали. Если вам не верить, то кому, - отозвался Павел.
       
       Ночью я не сразу уснул, перебирал в уме, на чём меня могут подловить. Выходило, что ни на чём: предъявить мне нечего, с контрреволюцией не связан, "из крестьян", на руки, лицо и почерк можно глянуть. Разве что биография неясная, но пока, вроде, до подробного анкетирования сотрудников не дошло. Если что, буду кивать на контузию и амнезию. Единственным тонким местом, на мой взгляд, являлось знакомство с Романовскими... Лишь бы этот Андрей Георгиевич не вляпался в какой-нибудь заговор...
       
       Наутро мы с Лизой вышли как и всегда, вместе. Солнце уже взошло, и воздух пах весенней сыростью. Спешили редкие прохожие, прогрохотала по неровной улице проехавшая телега. Пару раз я подхватывал стоящую перед большой лужей Лизу и так, поддерживая её под попой в вертикальном положении, переносил на другую сторону, а она румянилась смущенной улыбкой и шептала: "Люди же смотрят..."
       
       С утра был краткий разбор дел, после которого Розенталь посмотрел на меня и махнул головой в сторону кабинета:
       - Кузнецов, зайди-ка ко мне.
       "Вот сейчас и узнаю, что за вопросы," - подумал я.
       
       В кабинете комиссар плотно закрыл за мной дверь и сел за свой стол:
       - Садись, Кузнецов.
       Я присел за стол с потёртым зелёным сукном на один из старых гостевых стульев в кабинете, где мы иногда сиживали, обсуждая сложные дела.
       - Тут мне наше из нашей районной ЧК звонили, товарищ Петерсонс, - продолжил Розенталь. Я, не дрогнув ни мускулом на лице, внимательно посмотрел на него. "Всё-таки ЧК... - начал волноваться я. - Что они могли на меня нарыть?"
       - Так вот, всё, что ты узнаешь, не должно попасть никому постороннему. Это является нашей революционной тайной, со всякими суровыми последствиями. Понял, Кузнецов? - строго посмотрел на меня Розенталь.
       - Понял. Никому не говорить, - невозмутимо кивнул я, а сам, успокоившись, подумал: "Значит, не обо мне речь."
       - Отправляйся в нашу ЧК по вот этому адресу... - Розенталь назвал улицу и дом. - Скажешь там, нужен товарищ Петерсонс. Поступишь временно в его распоряжение, на несколько дней. Из нашей уголовно-розыскной милиции можешь еще кого-то встретить - об этом не болтать. Всё вам скажут на месте. Ясно?
       - Ясно, товарищ Розенталь, - ответил я. - Вопрос есть.
       - Задавай.
       - Если здесь спросят, там ребята из группы, куда я пропал, чем объяснять? - поинтересовался я.
       - Скажешь, на разработку одного дела направили. Без подробностей. Всё у тебя?
       - Всё, - быстро подумав, ответил я. - Могу идти?
       - Сейчас тебе документ выпишу, - Розенталь набросал несколько слов на четвертинке листа, подписался и вручил мне. - Иди. Как товарищ Петерсонс вас всех отпустит, так вернётесь, - Комиссар милиции поднялся из-за стола.
       - Понял, - я тоже встал и вышел из кабинета.
       
       Пошел в канцелярский отдел, открыл дверь и заглянул внутрь. Лиза подняла голову от работы, увидела меня, улыбнулась. У меня тоже почему-то потеплело на душе. Глазами попросил её выйти ко мне в коридор:
       - Лиз, меня Розенталь направил на одно задание, могу задержаться. Не знаю, как вырвусь. Если ночевать не приду, не волнуйся...
       - Хорошо, постараюсь... - встревоженно посмотрела на меня девушка. - Всё равно буду переживать... Сашенька, это не опасно?
       - Я буду осторожным, ты же знаешь, - ободряюще улыбнулся я. - Да и задание не тяжелое. Рассказать не могу, ты же понимаешь?... - сделал я очень важное лицо.
       - Да, да, понимаю, - покивала Лиза и прыснула от смеха.
       - Ну вот. Всё будет хорошо, - обнял я девушку и коснулся губами её виска. - Ты самая красивая...
       Лиза молчала и счастливо улыбалась мне в ответ.
       - Ну, мне пора. До скорой встречи! - я отошел на шаг, не отрывая от неё взгляда, потом развернулся и пошёл к выходу. У двери наружу я развернулся, Лиза еще стояла и смотрела мне вслед, и я, задержавшись на пару секунд, снял папаху, поднял её и помахал. Лиза несмело покачала ладошкой в ответ...
       
       После переезда всех центральных советских учреждений в Москву ВЧК тоже переехала в новую столицу. При этом по всему городу оставалось еще деление местных чрезвычайных комиссий по районам, и они, кажется, будут работать параллельно с ВЧК еще больше года. Наш район назвался просто и незамысловато - Городской. Он занимал весь центр Москвы к северу от кремлевской набережной, всё Бульварное кольцо вплоть до Садового. Улицу, где находится ЧК Городского района, я знал, и дом с нужным номером отыскал быстро.
       
       Сразу за двустворчатыми входными дверями районного логова кровавой гебни стоял усатый часовой невысокого роста, в черном пальто и кепке. Рукой с въевшимися в кожу маслом и сажей он держал стоящую у ноги винтовку с примкнутым штыком, и острие штыка возвышалось над его широкой кепкой. Зачем в таком узком проходе часовой с винтовкой да еще со штыком, я не понял, винтовка здесь могла пригодиться только в качестве шлагбаума.
       - К кому идёте? - спросил рабочий с неожиданным для его роста басом.
       - Мне нужен товарищ Петерсонс, - сказал я. - Вот направление от товарища Розенталя, - я протянул часовому бумагу от комиссара милиции.
       - Товарищ Синцов, тута товарищ из милиции к товарищу Петерсонсу, - крикнул часовой в сторону. Из боковой дверки в помещение, бывшее раньше чуланом, а ныне служившее караулкой, выглянул коренастый матрос. Он по-морскому, широко расставляя ноги, подошел к нам, прочел документ, вернул его мне и мотнул головой:
       - Ну пошли, что ли, покажу.
       
       Мы поднялись по лестнице на второй этаж и немного прошли по коридору. Остановившись у одной из дверей, матрос постучал, приоткрыл дверь, сунул голову внутрь и сказал:
       - Товарищ Петерсонс, тут ещё товарищ из милиции.
       - Пусть заходит, - раздался голос из кабинета.
       
       Матрос посторонился, пропуская меня в помещение и закрывая за мной дверь. У дальней стены стоял уже привычный мне в этом времени канцелярский стол с зеленым сукном, за ним сидел Петерсонс, запомнившийся мне в день ограбления Софьи Александровны. На стульях вдоль стен сидели больше двух десятков человек, среди которых я увидел и три лица, знакомых по уголовно-розыскной милиции.
       - Здравствовать всем! - произнес я присутствующим. - Товарищ Петерсонс, я от товарища Розенталя, фамилия Кузнецов, - подошел я к столу и протянул рукописный документ.
       
       Петерсонс мельком взглянул на листок, и кивнул:
       - Я вас помню. Обезвредили грабителей-анархистов с поддельным мандатом ЧК.
       - Да. Точно, - подтвердил я. Мои знакомые из милиции удивлённо переглянулись, видимо, эта история не просочилась в коллектив, а я помалкивал.
       - Присядьте на свободный стул, товарищ Кузнецов, - указал мне Петерсонс в сторону стены и обратился ко всем. - Объясню, товарищи, зачем мы вас собрали. В Москве назрела опасная ситуация. Группы анархистов, контролируемых МФАГ и независимых, сращиваются с уголовной средой, проводят грабежи населения, захватывают особняки в ключевых местах города, накапливают оружие и продовольствие. По некоторым данным, анархисты взаимодействуют с контрреволюционными эсеровскими и офицерскими организациями. Всероссийская чрезвычайная комиссия и лично товарищ Дзержинский решили покончить с анархо-бандитизмом и беспорядками. Чрезвычайной комиссии нашего Городского района поставлена задача штурма захваченных анархистами на нашей территории особняков на Малой Дмитровке. Это "Дом анархии" под номером шесть и особняк под номером шестнадцать. Вы признаны надёжными товарищами, имеющими опыт войны или вооруженных боёв и подпольной работы. Непосредственно перед штурмом нам будет придан отряд красноармейцев московского гарнизона. Ваши предложения, товарищи?
       
       После утреннего разговора с Розенталем я находился в бодром настроении от известия, что ЧК не интересуется лично мной и моим прошлым, и наверное поэтому у меня сорвалось с языка:
       - Надо бы рекогносцировку на местности провести, уточнить диспозицию, - блеснул я грамотными словами.
       - Вот вы, товарищ Кузнецов, как человек военный... - обратился ко мне Петерсонс, а я вспомнил поговорку: "инициатива имеет инициатора", - и займётесь чуть позднее изучением местности и составлением диспозиции. С вами пойдёт товарищ Кравец, - темноволосый мужчина средних лет с жестким лицом утвердительно кивнул. - А сейчас обговорим действия при взятии особняков, учете и размещении задержанных анархистов...
       
       После обсуждения мы с Кравецом отправились на Малую Дмитровку. Зашли сначала по адресу дом шестнадцать. Это оказалось небольшое одноэтажное здание с боковыми двухэтажными крыльями, окон было много, и расположены они были невысоко от земли. Пройдя мимо по улице, мы не заметили никаких признаков укрепления особняка. Дверь свободно открывалась редкими входящими и выходящими посетителями, часовых не наблюдалось, за окнами в комнатах здания виднелось совсем малое количество народу. Одно крыло здания, по всей видимости, совсем пустовало.
       - Здесь даже штурмовать не придётся, - сделал я предположение, когда мы прошли далее по улице. - Оцепить здание и предложить сдаться.
       - Согласен, - кивнул немногословный Кравец. - Трудностей здесь не вижу.
       
       Мы проследовали по Малой Дмитровке, подходя к "Дому анархии". Это было большое здание с очень высоким вторым этажом, наполненное народом. В окнах второго этажа по краям дома торчало два пулемета Максима. У одного из подъездов за несколькими рядами лежавших мешков, наверное, с песком, стояла маленькая горная пушка. Окна нижнего этажа были наполовину заложены или забаррикадированы. У подъезда с пушкой стояли, курили и разговаривали вооруженные люди. В окнах второго этажа виднелись стоявшие или ходившие мужчины с винтовками, время от времени выглядывающие на улицу. Мы прошли по противоположной стороне улицы, стараясь не глазеть в открытую. Я случайно поднял глаза наверх и увидел дальше по улице на соседнем с "Домом анархии" здании стоявшего на крыше и курившего вооруженного наблюдателя.
       
       Дойдя до Страстного бульвара, мы свернули направо за угол, прошли немного и остановились.
       - Как то они очень насторожены, похоже, штурма ожидают... - высказал я свои подозрения.
       - Похоже на то, - опять кратко сказал Кравец. - На крыше видел?
       - Видел, - кивнул я. - Наблюдатель. Незаметно не подойдешь. И пулеметы с пушкой. Штурмовать будем, убьют многих. Однако, есть одна идея, проверить нужно.
       
       Кравец, наклонив вбок голову, взглянул на меня. Я кивком предложил обогнуть дом на Страстном бульваре и углубиться во дворы...
       
       Во второй половине дня мы вернулись в помещение районной ЧК. Наш доклад с предлагаемым планом штурма выслушал Петерсонс и затем задумался, потирая переносицу.
       - Мне видится, в "Доме анархии" знают они о штурме, - предположил я в конце. - Ну или догадываются. Просто так не сдадутся.
       - Что, значит, потребуется сверх отряда красноармейцев, товарищ Кузнецов? - спросил Петерсонс.
       - Пару пулемётов нужно и лент побольше. А ещё хорошо бы гранаты, пригодятся, - сказал я.
       - Согласен, - кивнул молчавший до этого Кравец, когда Петерсонс посмотрел на него.
       - Будут пулемёты, добудем, - пообещал Петерсонс, - и гранаты. Сегодня на совещании в ВЧК доложу товарищу Дзержинскому. Всем быть здесь к семи часам, решение будет принято по результатам совещания. Сходите в столовую, подкрепитесь. До вечера еще далеко.
       - Ясно, ждём, - сказал я, а Кравец по своему обычаю молча кивнул.
       
       После скудной по обыкновению пищи вся команда по анархистам собралась в кабинете, обговаривая детали действий при штурме и после него. Ожидая вечера и ночи, наблюдал за работой ЧК, слушал обрывки разговоров чекистов. Из всего услышанного и увиденного у меня сложилось впечатление, что в этот период большую половину деятельности ЧК составляли уголовные дела, соседствуя на этом поле с московской уголовной милицией. Надо признать, что работы обеим организациям хватало, поле было непаханное. Бандитизм разрастался и представлял угрозу для непрочного порядка, который пыталась установить новая власть. А борьба с контрреволюцией в эти месяцы еще набрала обороты, да и само вооруженное сопротивление советской власти было далеко до своего пика.
       
       Сбегал ненадолго домой, вернулся к семи вечера. Петерсонс озвучил решения коллегии ВЧК: все особняки анархистов будут браться в ближайшую ночь на 12 апреля. Вечером подъехали на грузовике два пулеметных расчета, четыре латышских стрелка. И если один из пулеметов был "максим", то второй у меня вызвал неожиданный восторг. Это был настоящий "льюис", как в виденном мною в детстве фильме "Белое солнце пустыни"! С характерным кожухом на стволе, с толстым ребристым диском с винтовочными патронами, в который их помещалось почти под сотню в четыре ряда. У второго номера был с собой запас сменных снаряженных дисков. Пока оставалось время я рассматривал и любовался этим автоматическим ручным оружием. Ну как ручным - пулемет с патронами весил килограмм пятнадцать, быстро не побегаешь, но переносить можно. Упросил пулеметчиков объяснить устройство и обращение с "льюисом", стрелки согласились, делать было до ночи нечего, а может сыграло роль моё солдатское обмундирование, и они не стали отказывать такому же солдату.
       
       Выдали всем еще немного хлеба в качестве сухого пайка, который я откусывал по маленьким кусочкам и смаковал. К полуночи приехали красноармейцы. Набор в Красную армию был еще добровольным, большей частью это были преобразованные отряды рабочей красной гвардии, пока еще в своей цивильной одежде, с минимальной выучкой. Командирами, с мартовского решения Совнаркома, привлекались офицеры старой армии, которых называли военспецами, для надзора над которыми в Красной армии введен институт военных комиссаров.
       
       Отрядам красноармейцев раздали их задачи, и все стали выдвигаться. Красноармейцы с сопровождающими из районной ЧК охватывали кварталы с особняками анархистов в кольца окружения. Мы же с Кравецом и пулеметчиками стали подходить к Малой Дмитровке со стороны двора доходного дома номер три. Он находился напротив "дома анархии" и был выше его.
       
       Тихо стукнули в дворницкую. Встревоженному дворнику Кравец показал чекистское удостоверение и взял у него ключи. Мы поднялись по чёрному ходу вверх по лестнице и дошли до чердачной двери, на которой висел амбарный замок. Открыв взятыми ключами дверь, стараясь не скрипнуть петлями и ни чем не лязгнуть, занесли пулеметы на чердак. Осторожно подошли к чердачным полукруглым окнам, выступающим из покатой крыши. Внизу как на ладони в предутреннем слабом свете была Малая Дмитровка и "Дом анархии" напротив. Сверху открыто просматривалась горная пушка и несколько человек, присевших рядом с ней за рядами мешков. В широких и высоких окнах особняка анархистов внизу были видны пулеметчики у своих пулеметов и несколько темных фигур, расположившихся с винтовками у окон. Два наших пулеметных расчета заняли места у двух чердачных окошек и распределили цели.
       
       На улице послышался голос с предложением сдаться, обращенный к обитателям особняка. Анархисты отреагировали на удивление быстро, видимо, были готовы. Их пулеметы сразу выдали очереди, у пушки засуетился расчет, заряжая и наводя орудие куда-то вдоль улицы. Наши пулеметчики короткими очередями стали поливать пулеметные команды анархистов, застучал отбойным молотком "максим", затрещал "льюис" трещоткой, а ребристый диск "льюиса" поворачивался при стрельбе. Подавив пулеметные точки в особняке, наши пулеметы дали несколько очередей по пушке, и её команда бросилась врассыпную. На "льюисе" сменили диск, и затем "максим" и "льюис" причесали окна особняка с высунутыми винтовочными стволами, послышался звон разбитых стекол.
       
       Анархисты отпрянули от окон и, догадавшись, начали стрелять из глубины комнат, где их не могли достать летящие сверху пули. С улицы послышалось еще одно предложение сдаться, в ответ беспорядочная стрельба только усилилась, из окон наружу полетели гранаты, разрываясь впустую, так как штурмующие не подходили близко, скрываясь за ближайшими зданиями. Запас боеприпасов у анархистов был немалый, они его не жалели. Пулеметы с чердака постреливали, не подпуская анархистов к их пулеметам и отгоняя от окон, не давая прицельно стрелять.
       
       Я глядел вниз, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, потом посмотрел на Кравеца. Тот с краткой усмешкой сказал:
       - На штурм хочешь? Давай, двигай. Молодой ещё...
       
       Я, кивнув, выскочил из чердачной двери и застучал на бегу ботинками по лестнице. Выбежал из двери чёрного хода во двор дома и, обогнув его, осторожно выглянул из-за угла на Малую Дмитровку. Из окон стреляли, выходить из-за укрытия было страшновато. Пули били в мостовую и стены дома, выбивая камешки. Но мне нужно было в особняк... В этот момент несколько красноармейцев стали подбегать к окнам здания, из глубины которых велась стрельба. Часть нападающих упала и осталась лежать на мёрзлой утренней улице, но оставшиеся забросили в окна гранаты. Внутри раздались взрывы, потом послышались крики, и стрельба анархистов начала стихать. Подбежали другие бойцы и ворвались в подъезды "дома анархии", и я, держа в руке револьвер, устремился вместе с ними в общем потоке.
       
       Были слышны еще несколько гранатных разрывов внутри здания, потом всё стихло. Стрельба прекратилась. Анархисты стали сдаваться, как только красноармейцы оказались внутри особняка и начали разбегаться по коридорам, наставляя на находившихся там людей винтовки. В комнатах лежали трупы. На пулемет, ствол которого торчал из окна, привалились двое убитых, матрос в расстегнутом бушлате и офицер в форме. В другой комнате рядом с окном лежал на винтовке парень в студенческом мундире. В какой-то комнате было несколько погибших: кто-то был с оружием, под столом в углу лежала мёртвая молодая женщина с несколькими ранами на теле, и на самом столе лежали объедки, стояли банки из под консервов и разбитые бутылки из-под шампанского - в этой комнате, похоже, разорвалась граната. Здание повсюду было замусорено объедками, на полах разлиты были лужи из спиртного, обои со стен были частично сорваны.
       
       Я быстрым нагом шёл по коридорам, заглядывая в комнаты. Где же тут штаб, кабинет начальства или что там у них?!... Здание постепенно заполнялось штурмующими, берущими его под контроль, времени у меня было мало. Вот в одной комнате не было живых, только труп офицера с винтовкой у окна и убитый в штатском, приличного вида и хорошо одетый мужчина средних лет у задней стены, лежащий рядом с "браунингом". Я оглянулся - никто не видит - и сунул мужчине во внутренние карман пиджака сложенный лист бумаги, плод моих трудов одного из воскресений в кабинете у Романовской, и сразу вышел из комнаты в коридор.
       
       Дальше начались запланированные после взятия особняка действия. Анархистов обыскивали, выводили на улицу, строили в колонну и красноармейцы с усиленным конвоем повели их в Кремль на гауптвахту к латышским стрелкам, где по плану было решено размещать всех задержанных. В самом особняке начался обыск - мы обходили все помещения, осматривали все закоулки и предметы мебели, сносили в выделенные для этого комнаты найденные в большом количестве украшения с драгоценными камнями, серьги, ожерелья, золотые кольца и часы, серебряные портсигары, и даже серебряная посуда. Отдельно складывалось различное вооружение и боеприпасы, и даже ручные гранаты. Изучались и документы убитых, составлялись описи найденного.
       
       Я подошел к Кравецу:
       - Слушай, товарищ Кравец, можно мне выдать оружие из трофеев? Я распишусь, что взял, если надо...
       - Ты с чем ходишь? - задал он вопрос.
       - С личным наганом. А патроны в милиции выдают.
       - И что хочешь? Пулемет на дам... - произнёс Кравец с серьёзным лицом.
       - Я бы браунинг взял с магазинами к нему. И кобуру.
       - Добро, - не стал возражать Кравец. - Внесу запись. Идея штурма твоя была толковая, бери.
       
       Я выбрал из кучи оружия пистолет Браунинга с вензелем "FN" на щечках рукояти. Он был заметно короче моего револьвера, плоский, что удобно для ношения, и ощутимо полегче, ну не в два раза, но в полтора точно. В руке лежал гораздо удобнее, а низкое расположение ствола должно при стрельбе меньше смещать ствол от направления на цель. Калибр, правда, семь миллиметров, останавливающее действие будет не велико, девяти миллиметровый бы лучше. Но они и тяжелее и размером поболее будут. Ладно, что есть, то есть. Взял к нему еще пару дополнительных магазина по семь патронов. И отыскал две кожаных кобуры и ремни от портупеи. А то на дворе весна, глядишь, и лето незаметно придёт, не таскать же летом шинель с револьверами в кармане. Показал всё Кравецу, и он вычеркнул взятое из описи с пометкой.
       
       После завершения обыска найденные ценности и оружие отвезли в ЧК, в особняке выставили часовых, а мы после бессонной ночи поехали в комендатуру Кремля для сортировки задержанных, которых со всей Москвы оказалось несколько сотен. Чекисты в первую очередь освободили идейных анархистов с дореволюционным стажем, известных по революционной борьбе, со многими из них вместе отбывали на каторгах и ссылках. Потом мы принялись за остальных, выясняя степень идейности, когда присоединился к анархистскому движению, в каких акциях участвовал. Посторонних людей, примкнувших к анархистам случайно и не участвовавших их действиях после проверок также освобождали. Было выявлено по картотекам около сотни лиц с уголовным прошлым, уже судимых ранее за грабежи и убийства, их, а также других подозреваемых в подобных преступлениях через сутки передали нам в уголовно-розыскную милицию.
       
       На следующий день в московских газетах ВЧК поместило следующее объявление:
       "От Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией при Совете Народных Комиссаров.
       Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией при Совете Народных Комиссаров приглашает всех граждан, пострадавших от вооруженных ограблений, явиться в уголовно-розыскную милицию (3-й Знаменский переулок) для опознания грабителей, задержанных при разоружении анархистских групп, в течение 3 дней от 12 ч, до 2 ч., считая первым днем 13 апреля."
       
       В Кремле нас покормили в местной столовой, пища была такая же скудная, как и в нашей. К вечеру 12 апреля мы уже валились с ног. Сказывалась усталость и недосыпание. Нас распустили по домам, мне и моим сослуживцам из милиции было предписано вернуться на Третий Знаменский и продолжить работу с задержанными там, проводя опознания их пострадавшими и определяя степень участия задержанных в преступлениях.
       
       Я пришел домой вечером, Лиза уже была там, увидев меня, очень обрадовалась, но поняв моё состояние, быстро покормила меня ужином, на задавая вопросов. Мне хватило сил умыться, а после свалился спать и проспал до утра.
       
       В ближайшее воскресенье мы с Лизой зашли ненадолго к Романовским отдать одолженную для чтения книжку. Поздоровавшись с хозяевами дома, вернули Софье Александровне книгу и собрались было покинуть квартиру, но были остановлены приглашением от хозяев. Жена Андрея Георгиевича завела какую-то свою беседу с Лизой, а сам полковник был более приветлив, нежели в предыдущую встречу, и пригласил меня в кабинет. Он предложил присесть в кресло и угостил сигаретой. Я, поблагодарив, отказался, объяснив, что не курю. Андрей Георгиевич же взял из картонной коробки с небольшим количеством оставшихся сигарет одну себе и пояснил:
       - А я, знаете ли, Александр Владимирович, пристрастился к этой привычке, и, если не возражаете, закурю. Вот, дымлю изредка, с хорошим табаком нынче сущая беда. Но я не об этом хотел с вами поговорить.
       Я не возражал и внимательно посмотрел на хозяина кабинета, приготовившись выслушать.
       - Прежде всего, хочу выразить своё восхищение вашей власти, - начал Андрей Георгиевич, раскурив сигарету. - Я был буквально потрясён, как Советы в одночасье, за одну ночь избавились от бесчинствующих банд, угрожавших всей округе. Я о тех, кто громко называл себя революционными анархистами, прикрывая этими громкими словами свои преступные деяния. И некоторые мои знакомые так же всецело одобряют это действие новой власти. Большевики наконец-то начали устанавливать порядок вместо разгульной стихии.
       - Да, вы полностью правы. С их бандитизмом надо было кончать. Я сам участвовал во взятии одного из удерживаемых ими особняков, здесь рядом, на Малой Дмитровке, - решил я немного погреться в лучах славы.
       - Мы слышали стрельбу ночью третьего дня, - подтвердил Андрей Георгиевич. - Александр Владимирович, не поделитесь подробностями взятия? Они, смею утверждать, пытались подготовиться к штурму, как я смог заметить. Меня, как офицера, живо интересуют детали, если они, конечно. не составляют тайны.
       Я обрисовал состояние особняка и действия, предпринятые для его штурма.
       - Видна недостаточная подготовка анархистов. Не забаррикадировали двери, не были заложены окна, - отметил полковник. - Единственное орудие было подвержено пулеметному огню. Впрочем, слишком просторные окна не способствовали защищенности.
       - Соглашусь с вами, Андрей Георгиевич, - сказал я. - Но их более тщательные приготовления отдалили бы их поражение всего лишь на несколько часов. Мы подтянули бы гарнизонную артиллерию и разметали бы их баррикады и огневые точки за несколько выстрелов. Плохо организованным, как вы сами заметили, бандам невозможно тягаться с регулярной, пусть и только недавно созданной красной армией и отрядом ЧК.
       - Наслышан о создании регулярной красной армии. Собственно, один из моих знакомых по старой службе был встречен мной случайно на улице. Уговаривал присоединиться к нему. Он пошел служить военным специалистом... некое, знаете ли, новое обозначение прежней офицерской должности...
       - Вы можете сделать хорошую карьеру в новой армии, - сказал я Андрею Георгиевичу. - Большевики настроены серьёзно и пришли надолго. Армия нужна любому государству для защиты от внешних врагов и иностранных интервенций. А их у России будет немало, могу я предположить.
       - Относительно армии полностью с вами согласен, Александр Владимирович, - произнёс полковник. - Я склоняюсь к этому же решению.
       - Должен вас честно предупредить о некоторых трудностях, - сказал я. - Отряд красной армии участвовал в штурме на Малой Дмитровке вместе с ЧК и милицией, я их видел. Это вчерашние рабочие, выучка и дисциплина оставляет пока желать лучшего. Обмундирования единого тоже ещё нет. Кроме того, в свете различных демократических веяний, уже год проводимых в российской армии ещё с прошлой революции, отношение к приказам может быть... своеобразное.
       - Знакомо. Встречался с подобным в прежней армии... - вспомнил Андрей Георгиевич, нахмурив брови и затянувшись табачным дымом.
       - И очень вас прошу - осторожней с высказываниями, - добавил я. - У людей революционных веяний в головах предостаточно, могут не понимать очевидных вам, как военному человеку, вещей. прошу проявлять снисходительность и терпение.
       - Вы очень необычный собеседник, Александр Владимирович. Много благодарен вам за содержательный разговор, - сказал офицер. - надеюсь в скором времени вас встретить, мы с Софьюшкой рады видеть вас и вашу очаровательную супругу.
       - Благодарю за приглашение, - ответил я, а сам мысленно вздохнув, подумал: "Если б вы знали, насколько я тут необычный..."
       
       Несколько дней я мучился гаданием, дошло моё послание фиктивного антисоветского заговорщика до советского руководства или хотя бы до руководства ЧК или бесполезно сгинуло. Оно могло быть не обнаружено и выброшено, могло затеряться в сутолоке, его могли проигнорировать и не счесть заслуживающим внимания. Большевики могли не посчитать нужным вносить какие-то коррективы или могли, наконец, не успеть ничего изменить. Узнать результат я по понятным причинам никак не мог. Оставалось пока только ждать и наблюдать за развитием событий.


Золотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого Легиона

Онлайн Wens

  • Генерал-полковник
  • *

+Info

  • Репутация: 621
  • Сообщений: 3582
  • Activity:
    11.5%
  • Благодарностей: +3347
  • Пол: Мужской
  • В жизни всегда есть место для простого и вечного
Re: Читатель -- Недостреленный
« Ответ #16 : 17-11-2018, 07:18 »
+2
You are not allowed to view links. Register or Login
Глава 11. .
 
 
 
   ***
   Интерлюдия.
   Кабинет председателя ВЧК Дзержинского.
 
   Присутствуют Феликс Дзержинский и его помощник и заместитель Яков Петерс. Оба склонились над лежащим на столе листом бумаги, заполненный текстом вырезанных из газет и наклеенных на бумагу слов, слогов и букв.
 
   - Как обнаружили? - задал вопрос Дзержинский.
   - Найден при осмотре убитых после штурма "Дома анархии". Штурмом занималось ЧК Городского района, Петерсонс сразу передал нам.
   - Кто был убитый, выяснили?
   - Выяснили, - отчитался Петерс. - Убитый имел связи с эсерами, из правого крыла. Подозреваем о его контактах с их боевой группой.
   - Значит, эсеры... Наклеенные буквы говорят о том, что автор послания не хотел обнаружения по почерку. Однако некоторые слова выглядят неправильно. Возможно, автор иностранец, - предположил хозяин кабинета.
   - Да, мне тоже так показалось, - согласился его помощник. - Вот здесь имеется и прямое указание, во фразе: "Слишком мало достойный сынов вашей Отчизна откликнулись на призыв Борьбы с германский агент-большевиками."
   - Из фразы "Следующий сумму денег получите в прежний месте" следует вывод, что это не первый контакт. В дальнейших своих словах автор послания предлагает подготовить восстание в Москве и Ярославле и обещает наступление войск союзников из Архангельска и Мурманска. Это Антанта, скорее всего, англичане или французы, - сделал предположение Дзержинский. - Надо организовать наблюдение за встречами их посольств.
   - Организуем, - сказал Петерс. - Контактное лицо погибло, они будут искать выход на новое.
   - Автор заявляет, что они работают с чехословацким корпусом. Это серьезная угроза, - обратил внимание председатель ВЧК.
   - Да, это боевые части с остающейся большой частью вооружения, - подтвердил Петерс. - В Пензе и Челябинске скопилось по восемь тысяч штыков, в Новониколаевске пять тысяч. Задержки отправки чехословаков во Владивосток возбуждают у них открытое недовольство.
   - Это лицо из посольства говорит о некоем возможном инциденте и попытке спровоцировать нас на остановку движения корпуса и на разоружение чехословаков, - сказал Дзержинский. - Тогда, по его словам, корпус поднимет мятеж. У нас нет пока в тех районах достаточных сил противостоять таким крупным соединениям. Я буду настаивать в Совнаркоме на скорейшей и незамедлительной отправке чехословаков далее по пути следования. Всяческий саботаж и задержки будут беспощадно пресекаться.
   - Возможна еще вооруженная провокация или нападение, - высказался Петерс.
   - Я возьму ситуацию под своё личное наблюдение, - утвердительно сказал председатель ВЧК. - Кроме того, нужно направить к чехословакам агитаторов, лучше даже сочувствующих нам из самих чехословаков, для предотвращения их мятежа и попытаться склонить их на сторону революции.
   - Сделаем, - подтвердил его помощник.
   - В случае мятежа корпуса автор письма предлагает адресату направить людей, поднять восстание в Казани и при поддержке чехословаков захватить хранящийся там российский золотой запас. На совещании правительства я категорически выскажусь за перевозку золота в Москву, слишком близко он расположен к местам возможных контрреволюционных выступлений, - добавил Дзержинский.
   - Этот предполагаемый человек Антанты говорит и о другой угрозе - с Юга, - продолжил Петерс. - Добровольческая белая армия пока мала, но данное лицо обещает массовое казачье восстание против Советской власти. Однако до сих пор казаки не принимали активного участия в вооруженной борьбе с нами.
   - По его словам, "большевики сами толкают казаков на путь борьбы с Советами", и что некоторые наши горячие головы заявляют о полном уничтожении казачества. Не удивлюсь этому, казачество ранее было верной опорой царской власти, - заметил Дзержинский. - Однако в нынешних условиях нам необходимо невмешательство тех казаков, кто до сих пор не вступал с нами в вооруженную борьбу.
   - Думается, следует обратить внимание на моменты из письма, провоцирующие враждебность казаков, - высказал предположение Петерс, - и действовать в них с осторожностью. Однако, казаки это вооруженная сила, считающая себя наособицу от иногородних, и терпеть их в таком состоянии у себя в тылу очень рискованно.
   - Казачьи восстания могут создать нам вторую Вандею, - мрачно предположил Дзержинский, названный когда-то Робеспьером. - К нам приходят сведения из Ростова и Новочеркасска. На Дону уже восстали несколько станиц.
   - Третья сила, которая, по словам автора письма, пока неохотно участвует в политической борьбе, это офицерство, - продолжил Петерс. - Это согласуется с известными нам фактами. У корнилово-алексеевской армии недостаток людей, а в добровольцы пошла только небольшая часть офицеров.
   - Что нам пророчит этот враг рабоче-крестьянской власти? - Дзержинский не мигая пристально посмотрел в письмо, лежащее на столе. - "Бессудные расстрелы и аресты, насилие над офицерами и их семья толкнут успокоившийся масса офицеров в наша сторона. Этому способствовать властолюбие и жестокость большевиков и присоединившийся к ним бандиты и авантюрный личности. Надо подтолкнуть красный террор, и количество наших сторонников будет возрастёт." На это мы можем ответить только твёрдым соблюдением революционной законности. Мы должны тщательно расследовать все обстоятельства, и решительно бороться против врагов нашей советской власти, в то же время не допускать наказаний невиновных, сочувствующих нам или колеблющихся. И безжалостно очищать наши ряды от случайных элементов, использующих своё положение и не являющихся сознательными борцами за революцию.
 
   ***
 
 
   Первые новости стали вскоре известны, но были они для меня неутешительны. Несмотря на то, что, как я и обещал Андрею Георгиевичу, Добровольческая армия, дошедшая до Кубани в "ледяном" походе, не смогла взять Екатеринодар и отступила, а сам Корнилов был убит на днях, 13 апреля по новому стилю, однако, одновременно с этими событиями на Дону во многих местах произошли казачьи выступления. И как раз в эти дни восставшие казаки взяли Новочеркасск, правда, пока ненадолго, и были вскоре, так же ненадолго, выбиты красными из города. Но восстание среди казаков ширилось. Причины были те, что я описал в подложенном письме - попытки советской власти разоружить казаков, требование от них выдачи казачьих офицеров, изменение прежнего уклада казачьей жизни, наделение иногородних равными с казаками правами в управлении станиц и во владении станичным достоянием, и, самое главное, - постановление областного Ростовского съезда Советов, в котором преобладали иногородние, о национализации казачьих земель. Крестьянство, бывшее пришлым, не казачьим населением, и составлявшее немногим менее половины населения области, не удовлетворилось землёй, отобранной у помещиков, и требовало передела всей земли, в том числе и казачьей. Такое требование вызывало понятное сопротивление казаков, бывших в царской России особым сословием со своим самоуправлением, привилегиями и землями, и вдобавок имевшее вооружение и боевой опыт. Надо признать, не все станицы и не всё казачье население восстало против большевиков, но настроения таких сочувствующих большевикам станиц переламывали карательные экспедиции, высылаемые походным атаманом генералом Поповым.
 
   Аналогичная ситуация была не только на Дону и Кубани, но и в других областях с казачьим населением, например, Терской и Оренбургской. Большевики продолжили курс на отмену сословий, сложившийся у Временного правительства сразу после Февральской революции. У казаков после февраля увеличились элементы самоуправления, но иногороднее население по-прежнему не имело в управлении равных с казаками прав. Экономических потерь в 1917 году казаки также не понесли, все закреплённые за ними земли остались в их пользовании. Такое положение не могло удовлетворить иногородних земледельцев (неказачье крестьянство) и народности Северного Кавказа, у которых на душу населения земли приходилось в несколько раз меньше. Поэтому конфликт был неизбежен по объективным причинам, передел земель был требованием многочисленного иногороднего населения.
 
   Субъективные причины конфликта ещё и подливали масла в огонь. Среди иногороднего населения казачество было олицетворением старых привилегий, подавления восстаний и разгона политических предреволюционных выступлений. К казакам революционно настроенные иногородние испытывали неприязнь и ненависть, схожую с отношением к бывшим царским полицейским, множество из которых было убито в февральскую революцию. Казаков даже считали поголовно сторонниками самодержавия, хотя на самом деле монархистов среди них после февраля семнадцатого года не наблюдалось.
 
   Нарастанию вражды и взаимных счетов способствовало и то, что казаки и иногородние, благодаря разным укладам жизни, чувствовали себя разными, и происходило разделение на уровне ощущений "свой - чужой". Казачье управление с атаманами и Советы, казаки и обычные крестьяне с рабочими, казачьи отряды и отряды красной гвардии из тех же рабочих и крестьян ощущали себя чуждыми друг другу. Таким образом, недолгий нейтралитет казаков в гражданской войне закончился.
 
   Меньшая, бедная часть казачества даже выступала за Советскую власть и поддерживала большевиков. Зажиточные казаки и казачьи старшины были настроены антибольшевистски. Середняков же среди казаков, первоначально склонявшихся к нейтралитету, названные объективные и субъективные причины толкали в лагерь врагов советской власти. Однако, деление на "красных" и "белых" казаков по линии бедные-богатые так же упрощенно. Возникшие по причинам и идейной приверженности, и, бывало, по вине личностных связей или личных амбиций, случавшиеся выборы сторон приводили к тому, что линия раздела проходила через семьи, бывших друзей и соседей. Впрочем, столкновения в выбранном "лагере" или угрозы расправы зачастую заставляли и сменить сторону, и не раз.
 
   Несмотря на преобладавшие среди казаков антипатии к "красным", "белое" движение также не вызывало у казачества полного доверия. Стремление казаков к обособлению или даже к отделению казачьих земель аналогично не находило понимания у белого руководства, стоявшего за единую и неделимую Россию. Ведя военные действия, казаки не уходили далеко от своих земель, поэтому поднять казаков в поход на большевистскую Москву было нереальным делом.
 
   На Дону сильно способствовало восстаниям казаков и наступление австрийских и германских войск. Украинские советские армии были немцами разбиты и оттеснены за Харьков и Донецкий район. Согласно подписанному Брест-Литовскому соглашению Центральные державы прекращали наступление только на Россию, поэтому Германия направила свои войска в бывшую российскую Финляндию, где с их помощью была побеждена "красная" сторона в финской гражданской войне, и оккупировала Крым. Часть флота из Севастополя ушла в Новороссийск, часть была затоплена, чтобы не досталась немцам.
 
   Германские войска к началу мая захватили Таганрог, подошли к Дону и вступили в Ростов на Дону. Новочеркасск был снова взят у красноармейцев донцами и отрядом полковника Дроздовского, пришедшего из под румынских Ясс параллельно с германскими войсками. И в это же время в задонье вернулась из под Екатеринодара Добровольческая армия Деникина. Сложилась странная ситуация: две антибольшевистские стороны, донской атаман Краснов и генерал Добровольческой армии Деникин не могли объединиться, и один не мог подчиниться другому. Краснов сотрудничал с немцами, Деникин продолжал считать Германию врагом и рассчитывал на союзников по Антанте. Деникин даже не стал развивать наступление со своей стороны на отряды большевиков, так как считал, что не полностью разбитые красные войска будут препятствием немцам для их дальнейшего продвижения на Кавказ. Для отступающих же в направлениях на Северный Кавказ и на Царицын советских войск врагами были и казаки Краснова, и добровольцы Деникина, и наступающие германские войска.
 
   Читая газеты и ловя слухи, по ситуации с казаками я так и не смог понять - отреагировало ли большевистское руководство на моё подкинутое письмо, захотело ли изменить свой курс по отношению к казачеству, или сумма объективных и субъективных факторов и инерция мышления не позволили лидерам большевиков поменять свою политику.
 
   Ко мне порой приходили безрадостные мысли и сомнения - да возможно ли вообще сдвинуть историю огромной страны, массивную как длинный состав из везущего паровоза и тянущихся следом тяжелых вагонов, со сложившихся рельс - как ни раскачивай, как ни толкай в сторону, только расшибёшься о стенки вагонов. Потом сам себя успокаивал и подбадривал: пользуясь подобной аналогией, рельсы то ещё не сложились, а только складываются, и возможно как-то влиять на постройку дальнейших путей. Да и, кроме того, у жесткой железнодорожной колеи есть такие места, как стрелки, где небольшим усилием можно направить несущийся состав на соседний путь. Может быть, я не угадал со стрелкой, и надо пробовать в других местах, в каких-то иных критических поворотных точках? Теоретически, рассуждал я, можно задаться целью, подготовиться и грохнуть кого-нибудь из лидеров, например, большевиков, Ленина, Троцкого, Свердлова. Или у противоположного лагеря, хотя там масштабных и ключевых целей найти трудно, Деникина с Колчаком или Врангеля, что ли. Может даже меня и не раскроют, и я выживу, при хорошей подготовке и везении. Погибать как-то совсем не хочется. Вот только что это даст мне, моей стране и нам всем, думал я. Подбросить дровишек и плеснуть бензина в разгорающиеся костры вражды, многочисленных внутренних конфликтов и гражданской войны получится, не вопрос, только не вышло бы ещё хуже, чем в предыдущей, в моей бывшей истории. Думал, ломал голову, пытался вспоминать все подробности, что я читал об этом времени, благо я хоть историей увлекался на любительском уровне, много читал и что-то помнил. Только блестящих идей пока в голову не приходило.
 
   В одно из воскресений при визите к Романовским нас с Лизой встретила Софья Александровна:
   - У нас радость, с Украины вернулся наш сын, Володенька. Он штабс-капитан, служил во фронтовых частях. Мы с Андреем Георгиевичем беспокоились о его судьбе, особенно. когда германцы стали занимать Украину.
   Между тем, лицо у хозяйки дома было несколько напряженным. Из хозяйской половины квартиры, где, по всей видимости, были спальни членов семьи, доносились мужские голоса, и разговор, похоже, шёл на повышенных тонах. Софья Александровна проводила меня в кабинет и оставила ожидать, а сама пригласила Лизу в другую комнату, по-видимому, поговорить о своём, женском.
 
   После некоторого времени ожидания, в которое я рассматривал книги на полках, громкость голосов слегка повысилась - наверное, открылась дверь - а затем разговор прекратился, и по коридору раздались удары об пол быстрых шагов. Я оглянулся. В дверях кабинета остановился молодой офицер в форме, но со споротыми погонами. Молодой человек с небольшими усиками был несколько взвинчен и упрямо хмурил брови над сузившимися глазами. Заметив меня, он скривил губы:
   - А, господин большевик. Ещё не всю Россию продали немцам?
   Я еле удержался от того, чтобы ему ответить: "Ещё нет, а вы с какой целью интересуетесь - хотите войти в долю?" Но подумал, что понятие "троллить" еще не скоро появится в лексиконе, и решил, что не стоит доводить парня:
   - Здравствуйте, сударь! Мы с вами ещё не знакомы, но, коль вы спросили, отвечу. В ваших словах содержаться фактические ошибки по двум пунктам: я не состою в партии большевиков, и Россию немцам не продавали.
   Сын хозяев квартиры рассчитывал, видимо, сорвать раздражение и нарваться на ссору, но теперь удивлённо вскинул брови и расширил глаза, озадаченный формой и содержанием моего ответа, выбившим его из намеченной колеи. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, потом закрыл, презрительно скривив его, и, развернувшись, выскочил из квартиры. Громко хлопнула входная дверь.
 
   Послышались частые спешащие шажки. В кабинет заглянула взволнованная Софья Александровна. В ответ на очевидный вопрос в её глазах я сказал:
   - Ваш сын только что вышел из квартиры, и дверь случайно хлопнула излишне громко.
   У женщины поникли плечи, она на короткое время ушла в свои тревожные мысли, но вскоре взяла себя в руки и ответила:
   - Благодарю вас, Александр Владимирович. Я схожу и сообщу Андрею Георгиевичу, что вы пришли, - сказала она и удалилась.
 
   Мы с Лизой и не планировали надолго задерживаться у Романовских. Лиза что-то обсудила с Софьей Александровной, я имел краткий разговор с Андреем Георгиевичем, выглядевшим тревожно задумчивым. Он умолчал о размолвках с сыном и их причинах, а я мысленно предположил, что гражданская война влезла своим разделением и в эту семью, и всему виной столкновение принятого было Андреем Георгиевичем решения пойти служить военным специалистом советской власти и резкого непринятия их сыном власти большевиков.
 
   Неожиданно для меня Розенталь созвал общее собрание служащих московской уголовно-розыскной милиции. Я гадал, что же могло быть причиной такого экстренного созыва, вроде никаких из ряда вон выходящих событий не случалось - всё как всегда, десятки убийств, в том числе среди бела дня, множество ограблений, бесчисленные кражи, о большинстве из которых мы даже не знали, зачастую люди не обращались в милицию по таким пустякам или ещё боялись новой власти. К сожалению, такие явления стали привычным не только для милиционеров, сталкивающихся с ними по многу раз на дню, но и для обычных жителей.
 
   Оказалось, я еще мало проникся духом времени - Розенталь с воодушевлением напомнил нам, что весьма скоро наступит великий праздник, 1 мая 1918 года, день международной солидарности трудящихся, который впервые будет праздноваться в свободной стране свободным народом, скинувшим гнет помещиков и капиталистов. На недавнем совещании ВЦИК было принято решение торжественно и широко провести это празднование. Москва оформлялась лозунгами и красными флагами, сносились памятники царям и князьям, и закладывались основания для монументов различным борцам за народное счастье и ставились временные, пока небольшие, памятники выдающимся революционерам. В установке памятника Карлу Марксу участвовал даже Ленин. Должна состояться демонстрация трудящихся, колонны которых пройдут по Красной площади. Розенталь сообщил, что московская уголовно-розыскная милиция тоже удостоилась такой чести, и свободные от дежурств работники пройдут по Красной площади.
 
   Все вокруг оживились и с огромным энтузиазмом восприняли его слова. Я помнил по воспоминаниям детства и юности наши первомайские демонстрации: нам, детям и молодёжи, такое времяпровождение было, скорее, поводом для развлечения и местом встречи знакомых и приятелей, не избалованных досугом в советское время в отсутствие интернета и с небогатой телевизионной программой. И мне даже показалось, что кроме воодушевления идеями пролетарской революции, у многих сейчас было желание праздника, расцветившего суровые и тяжёлые будни. Я тоже поддался всеобщему возбуждению, отчасти из-за вовлеченности эмоциями окружающих людей, отчасти от нежелания выделяться из общей массы.
 
   Первого мая мы рано утром собрались на третьем Знаменском и вышли слегка организованной толпой на место сбора нашего района. Первомайская демонстрация начиналась в одиннадцать, но наш район шёл попозже, к двенадцати. В первом часу мы ступили на Красную площадь, запруженную народом. По площади в эти годы еще ходил трамвай, и трамвайные мачты и фонарные столбы были увиты красными лентами. Въезды в Кремль были украшены зеленью, стены Кремля и сами башни с разных сторон алели большими кумачовыми полотнами и огромными лозунгами, такими как "Да здравствует всемирная Советская Республика!", "Да здравствует красное знамя свободного труда!" и другими похожими. На Красной площади установили несколько трибун для ораторов, так как микрофонов и громкоговорителей никаких не было, то в разных местах выступающие ораторы громко произносили речи для ближайших окружающих их трибуны людей, кто мог их слышать. До нас тоже доносились обрывки речей. У Кремлевской стены была сооружена дощатая трибуна, на которой стояли члены ВЦИК и Совнаркома, в том числе и Ленин. С нами рядом шли дети, рабочие и служащие нашего района, после нас готовились пройти другие районы и некоторые части Красной армии и курсанты военных школ, которым смогли выдать к этому событию новые шинели и ботинки. Над нами низко пролетел аэроплан, и было видно как в летающей "этажерке" пилот встал на сиденье и разбрасывал листовки в честь первомайского праздника. Я даже с опаской смотрел на него в этот момент, как бы эта конструкция из реек, парусины и натянутых тросов не рухнула на людей, но всё обошлось. А Ваня Гусь впился в летящий аэроплан глазами и провожал его взглядом до тех пор, пока тот не скрылся из вида за стоящими зданиями, и с Ваниного лица долго не сходила блаженная улыбка.
 
   После демонстрации мы отправились по домам. Лиза была радостная, сияла искрящимся глазами. Для неё это было эпохальное событие, настоящий праздник в кругу наших знакомых и друзей, и выглянувшее солнце прибавило яркого настроения. Дома мы соорудили небольшой праздничный стол из картошки с маслом и рыбой, заваренными остатками настоящего чая и нескольким кусочками сахара. А на Красной площади, как я после узнал, шли и шли колонны, ведь демонстрация продолжалась около пяти часов. Я даже удивился, надо же, столько времени членам ВЦИК и Совнаркома пришлось стоять на своей трибуне, приветствуя трудящихся и выступая с речами.
 
   Позже, часам к пяти вечера, мы с Лизой отправились на Ходынское поле, где должен был состояться военный парад, и куда после демонстрации у Кремля поехал и Ленин с некоторыми другими видными большевиками. Мы с Лизой стояли в толпе, и с нашего места видно было немного, но я поднял ойкнувшую девушку и подсадил себе на плечо, придерживая руками за ноги. Разрумянившаяся Лиза смотрела на меня и вокруг радостными сияющими глазами. Такое красочное событие расцвечивало череду серых голодных будней, а скопление празднующего народа и гремящий бравурными звуками оркестр заряжали её приподнятым настроением. Я, радуясь за неё, честно говоря, и сам был подвержен всеобщему настрою. В один момент прохождения военных частей меня даже рассмешило явление военных самокатчиков - солдатов на велосипедах, очень уж они смотрелись для меня странно и непривычно. А после парада на земле состоялся и воздушный парад. Раскрашенные в разные цвета аэропланы стрекотали над нами моторами и показывали фигуры высшего пилотажа, а Лиза тихонько охала и хваталась за меня, когда очередная тихоходная "этажерка" переворачивалась вверх колёсами или проваливалась чуть ли не до самой земли.
 
   Мы провели на Ходынке всё время парада, до самой темноты, и затем отправились домой. Лиза шла, держась за мою руку, но поминутно выбивалась вперёд, заглядывая мне в лицо и радостно делясь своими впечатлениями. Да и у меня самого, глядя на неё, на лицо наползала беспричинная улыбка. Придя домой, я помог снять Лизе пальто и, быстро повесив пальто на вешалку и сбросив свою шинель, не смог остановиться, стал расстёгивать многочисленные пуговички сзади на её платье. Лиза не успела ещё повернуться и так и стояла спиной ко мне, а я подошёл к ней вплотную, обнял девушку за стройную талию и стал касаться губами её волос, ушек, шеи, потом провёл руками вверх по её телу. Лиза откинула голову мне на плечо, прижавшись ко мне спиной, и прикрыла глаза. Наполовину снятое платье осталось на поясе, и я поглаживал обнаженный живот и грудь девушки. Через закушенную губу у неё вырвался тихий стон... Из постели через пару часов нас выгнало только обострившееся более обычного чувство голода...
 
   Первомайские празднования настроили многих на оптимистический лад. Произошел, по словам Ленина, триумф Советской власти и триумфальное шествие большевизма по всей огромной стране. Советская власть, казалось, прочно установилась, и трудящиеся впервые отметили день труда в государственном масштабе. Даже в вышедшей незадолго перед первомаем в "Правде" статье Ленина сменились акценты и ставились новые задачи. Газеты, особенно "Правду", у нас в милиции читали вслух, группками, обступив чтеца, обсуждали и высказывали свои, часто наивные, мнения. И "Очередные задачи Советской власти", работу самого Ленина, имевшего среди рабочего населения огромный авторитет, само собой, не могли обойти вниманием. Мне тоже было интересно, что же там большевики предполагают, и куда ныне стремятся идти. Название статьи мне было знакомо, в молодости, наверное, слышал, но содержание, конечно же, вылетело из головы.
 
   Время "красногвардейских атак" на капитал закончено, писал Ленин, и закончено победоносно. Пришла пора перейти к социалистическому строительству, в котором главной задачей стала задача управления. Разрушенной войной, измученной разрухой, безработицей и голодом стране крайне необходимо сохранение элементарного порядка, восстановление производства и экономический подъем. Общим лозунгом момента, по словам лидера большевиков, становятся "веди аккуратно и добросовестно счет денег, хозяйничай экономно, не лодырничай, не воруй, соблюдай строжайшую дисциплину в труде". Необходимо переломить стихийный анархизм, усиленный озверением и одичанием в войне.
 
   Как я понял, былая попытка дать на предприятиях непосредственную власть рабочим через фабзавкомы не оправдала себя, буквальное понимание лозунга "фабрики рабочим" часто приводило к ухудшению производства. Придётся использовать опыт, знания и труд бывших буржуазных специалистов, даже с повышенной относительно рабочих оплатой их услуг. Правда, я не понял, почему специалистов называли буржуазными? Только в силу того, что они работали когда-то на буржуазию? - ну так и рабочие на фабриках раньше работали на неё же. Разве что, специалисты имели хорошее образование и более высокий доход, и поэтому их менталитет, независимо от происхождения, уже совсем не соответствовал беднейшим и, зачастую, необразованным, слоям населения.
 
   Необходимо так же, чтобы эти беднейшие слои, рядовые представители массы, привыкшие раньше выживать в трудных условиях и нацеленные на то, чтобы взять хоть какие-то ближайшие блага жизни, не поддались мелкособственническим стремлениям "урвать" и "хапнуть", убедились, что так нельзя, этот путь ведёт к усилению разрухи и гибели, писал Ленин. И задача партии большевиков повернуть массу на путь порядка и трудовой дисциплины. Объяснимый при революционном освобождении "митинговый демократизм" должен преобразоваться в сознательную дисциплину труда и подчинение советскому руководителю производства. От стихийной анархии к пролетарской сознательности, от упадка экономики к повышению производительности труда через повышение дисциплины, через развитие крупной промышленности, через образовательный и культурный подъем населения, через использование всего ценного в науке, технике и организации труда, через соревнование.
 
   В статье были заметные тенденции к централизации, чаще всего в статье встречались слова "учет и контроль", всенародный и в общегосударственном масштабе, в смысле производства и распределения продуктов. В то же время были призывы к пролетарскому демократизму, в отличие от буржуазного "парламентаризма". Были и совсем утопические, на мой взгляд, моменты, такие как "бесплатное выполнение государственных обязанностей каждым трудящимся, по отбытии 8-часового "урока" производительной работы". Вобщем, мне трудно было сказать, во что бы это потом могло бы вылиться, если бы не начавшаяся вскоре гражданская война...
 
   В мае земля начала подсыхать, и в одно из воскресений, договорившись с Пашей Никитиным и Ваней Гусём, мы с Лизой и с ребятами отправились на глухую окраину Сокольничьей рощи (ныне парк Сокольники). В девятнадцатом веке в роще были проложены просеки, веером расходящиеся от центра, устроены каскады прудов, но после двух недавних революций парк пришёл в запустение. Мы набрали в милиции патронов и в Сокольниках за прудами, используя склоны местности, устроили импровизированное стрельбище. Нарубив Пашиным топориком из сухостоя чурочек, составили из них в ряды мишени и для начала стали соревноваться с ребятами друг с другом в стрельбе из наганов. Всё же молодость тела даёт о себе знать, и я тоже был слегка захвачен азартом состязания, а парни перед моей Лизой не хотели ударить в грязь лицом. С небольшой и, наверное, всё-таки ненужной гордостью скажу, что выиграл состязания я. За мной шёл Ваня, и Паша следом за ним.
 
   Я посмотрел как Павел держит револьвер, и это вызвало у меня удивление:
   - Паш, а зачем ты руку-то в локте так сгибаешь?
   - Не знаю, - пожал он плечами. - Вроде как мушку лучше видно.
   - Так у тебя рука неустойчива, и ствол ходуном ходит, вот и попадаешь меньше, - сказал я.
   - Ну а ты как считаешь лучше? - поинтересовался Павел.
   - Ну, вот так, например, - показал я хват револьвера двумя вытянутыми вперёд руками, встав лицом к мишени, чуть отставив назад правую ногу и слегка согнув колени.
   - А, так ты двумя руками держишь, так же неудобно, - возразил Паша.
   - А ты попробуй, - предложил я. - Ничуть не хуже чем одной рукой, и наган держишь устойчивей, точнее бьёшь.
 
   Никитин попробовал встать в двуручную стойку. Сначала положение тела вызывало у него неудобство, но выхватывая несколько раз наган и направляя его на мишень, он признал, что привыкнуть можно, и целишься быстро. А исстреляв целый барабан револьвера, Паша изумленно заметил, что и вправду держать легче и дуло не дёргается.
 
   - А с одной руки стрелять знаешь как? - спросил Ваня, с интересом слушавший наш с Пашей разговор.
   - Ну вот так как-то можно, - показал я, встав почти боком к мишени, выставив правую ногу вперёд и перенеся вес тела на неё, взял наган в правую руку и вытянул её в сторону цели, а согнутую левую руку прижал к корпусу.
   - Стоишь как влитой, - одобрительно отозвался Ваня, попробовав выстрелить несколько раз так, как я показывал.
 
   Парни стали обсуждать и опробовать достоинства и различия хватов двумя и одной рукой, а я подошёл к Лизе и предложил ей пострелять из моего браунинга, патроны для которого мы взяли, а вот для Лизиного дамского не нашли. Беспокоившись за свою девушку, давно уже хотел научить Лизу стрельбе, чтобы она могла обращаться с оружием и защитить себя, ведь я не всегда могу оказаться рядом. Дай Бог, ей это не понадобится, но в наше опасное время с убийствами и ограблениями на каждом шагу такое умение может и сберечь жизнь. Для начала я вынул магазин из пистолета и, оттянув назад затвор и отпустив, проверил, что в стволе не осталось патрона. После этого дал Лизе подержать пистолет в руках, привыкнуть к нему и попробовать встать в двуручную стойку. Сделать правильно у неё получилось быстро, и я попросил её несколько раз потренироваться, вставая в стойку из расслабленного положения. Смотрелась она, на мой взгляд, одновременно мило, забавно и грозно - стройная красивая невысокая девушка в пальто и длинном платье, стоит уверенно и широко расставив ноги и вытянув вперед настоящее смертоносное оружие. Затем я предложил ей понажимать на спусковой крючок и пощелкать им без выстрела, патронов в пистолете то не было. И вот тут возникла проблема - при нажатии ствол пистолета у Лизы дёргался и уходил с линии прицеливания. Я положил Лизин указательный пальчик нужной фалангой на крючок и стал нажимать вместе с ней, а потом попросил проделывать это упражнение - нажимать пальцем на крючок так, чтобы кисть не наклонялась и пистолет не дрожал. После некоторого времени у неё стало получаться.
   - Попробуем с патронами? - спросил я её, и Лиза кивнула, выжидающе глядя на меня.
 
   Зарядив магазин и взведя затвор браунинга, аккуратно передал его девушке, и та, сжав губы, и мило сосредоточенно нахмурясь, нацелила пистолет на обтёсаный чурбачок, стоящий на темном пне. Потом стала правильно выжимать спусковой крючок, раздался выстрел, и чурбачок, брызнув светлыми щепками, слетел со старого пенька.
   - Я попала! - восторженно закричала Лиза, оборачиваясь ко мне, и я еле успел перехватить её правую руку с пистолетом.
   - Лизонька, только оружие в сторону от цели не уводи, а то у тебя пули на радостях во все стороны полетят, и ты тут всех нас перестреляешь, - с напускной строгостью сказал я девушке.
   - Ой!.. - Лизина левая ладошка прикрыла рот, а расширившиеся поначалу глаза виновато потупились. - Сашенька, прости, я поняла...
 
   Расстреляв все патроны в магазине, Лиза уверенно научилась попадать в небольшую деревянную плашку в десяти шагах. Я попробовал с ней разучить одноручную стойку, таким же образом - сначала без патронов, нажимая вхолостую, потом со снаряженным магазином. И одной рукой у девушки неплохо получалось на небольших расстояниях, ну да на двадцать пять метров ей и не надо. Радости Лизы не было предела, она бы запрыгала от избытка чувств, если бы не сдерживала себя и не помнила о строгости обращения с оружием.
 
   Когда она закончила стрельбу из второго магазина, я взял у неё браунинг, проверил, что патронов в нём не осталось, и показал Лизе ещё кое-что:
   - А ещё вот что, послушай, Лиз. Не всегда тебе могут дать спокойно целиться, и напавший на тебя будет слишком близко, и тогда держать вытянутыми руки с оружием опасно. Смотри, если держать пистолет вот так... - я прижал руку с оружием к правому боку рядом с животом, нацелив его вперёд, а левую руку согнул в локте и прижал к груди, - ...то напавший не сможет ударить по руке с пистолетом, а раз он близко, ты мимо него не промахнешься. И пистолет в прижатой руке держится крепко. На, пощелкай, - и я передал Лизе браунинг.
   - А целиться как? - спросила она.
   - Ствол направляешь вперёд и стреляешь во врага в упор, - сказал я. - А если нужно чуть вбок, то поворачиваешь всё тело с рукой и пистолетом.
   Девушка попробовала несколько раз встать в эту позицию и пощелкала спусковым крючком. Зарядил магазин и дал ей выстрелить пару раз из такого положения, для привычки и понимания. Попасть она никуда не попала, но я и не ожидал, в большого грабителя не промахнёшься, лишь бы она не растерялась.
 
   Парни тоже захотели подержать в руках браунинг, очень им было интересно попробовать и почувствовать отличия от нагана. Каждый пострелял по магазину и уважительно покивали головами:
   - Хорошая штука, прямо скажу, - вынес вердикт Ваня. - Не маузер, конечно, но вещь!
   - А ты из маузера стрелял? - загорелись Пашины глаза.
   - Ну нет, не стрелял, - смущенно признался Ваня. - у братцев-балтийцев видел, они рассказывали. Но маузер это ж такой форс!
 
   Я не стал ничего говорить "за маузер", сам не стрелял, врать не буду, ну что-то мне подсказывает, что в стрельбе он не так удобен и хорош, как внушительно выглядит. Пока же, наконец, и я добрался до своего браунинга, снарядил магазины патронами, и стал их отстреливать по мишеням. Пистолет просто лег в руку, держать было гораздо удобнее револьвера. При выстреле смещался меньше, и кучность оказалась выше, может, более низкое расположение ствола сыграло роль, может, эргономика и форма рукоятки. Спуск был с меньшим усилием, что тоже влияло на точность. Вобщем, мне браунинг понравился. Единственный минус, на мой взгляд, в нём не было самовзвода, в отличие от моей "офицерской" версии нагана, при внезапной угрозе быстро не выстрелишь. Ну, что ж, у каждого свои недостатки, мысленно вздохнул я.
 
   Проведя таким образом день и приятно, и с пользой, мы засобирались домой, уже и темнеть начало. Парни шли, спорили об оружии, Ваня пересказывал байки, какие слышал от собратьев-матросов, Паша недоверчиво внимал. А я шел с Лизой, державшей меня под руку, и получал удовольствие от вечера, весеннего воздуха, любимой девушки рядом со мной, и от полученных новых впечатлений. Потом вспомнив кое-что, наклонился к Лизиному ушку и сказал:
   - Солнышко, я уверен, что ты теперь не растеряешься и сможешь при надобности применить свой пистолет, ты у меня теперь опытный стрелок... - на этих словах девушка хихикнула и легонько двинула меня локотком в бок, - но лучше всё же до стрельбы дело не доводить, а куда-нибудь спрятаться или убежать. Но уж если достала оружие, то бей! Понимаешь? - и я внимательно посмотрел на Лизу. Та посерьезнела, задумалась на секунду и кивнула, и какое-то время еще шла обдумывая эти слова. Вскоре, правда, вновь оживилась и принялась стрелять, на этот раз в меня и глазами. И я понял, что вечер сегодня тоже, без сомнения, удастся!...
 
   В следующее воскресенье Лизе понадобилось переговорить с Софьей Александровной по какому-то женскому вопросу касательно деталей дамских нарядов. Мы уже третий месяц в Москве, пообвыклись, моя стройная девушка перестала выглядеть так бледно, как ранее, и Лизу потянуло к шитью, каким она и занималась в её родном Петрограде. Мы направлялись ко входу во двор к Романовским, и заметил, что из прохода на улицу вышел смутно знакомый молодой человек в офицерской шинели. Через секунду я его вспомнил, это был Владимир, сын Андрея Георгиевича и Софьи Александровны. Но не лицо его привлекло моё внимание и показалось странным: вторая сверху пуговица на шинели была больше обычных и другого цвета. Я озадаченно нахмурился - что то же подобное я когда-то знал и в эти мгновения спешно пытался вспомнить...


Золотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого Легиона

Онлайн Kard

  • Утро добрым не бывает!!!
  • Модератор
  • Полковник Гвардии
  • *

+Info

  • Репутация: 3085
  • Сообщений: 6971
  • Activity:
    43.5%
  • Благодарностей: +6688
  • Пол: Мужской
Re: Читатель -- Недостреленный
« Ответ #17 : 18-12-2018, 13:50 »
+3
You are not allowed to view links. Register or Login

       Глава 12.

       В следующее воскресенье Лизе понадобилось переговорить с Софьей Александровной по какому-то женскому вопросу касательно деталей дамских нарядов. Мы уже третий месяц в Москве, пообвыклись, моя стройная девушка перестала выглядеть так бледно, как ранее, и Лизу потянуло к шитью, каким она и занималась в её родном Петрограде. Мы направлялись ко входу во двор к Романовским, и заметил, что из прохода на улицу вышел смутно знакомый молодой человек в офицерской шинели. Через секунду я его вспомнил, это был Владимир, сын Андрея Георгиевича и Софьи Александровны. Но не лицо его привлекло моё внимание и показалось странным: вторая сверху пуговица на шинели была больше обычных и другого цвета. Я озадаченно нахмурился - что то же подобное я когда-то знал и в эти мгновения спешно пытался вспомнить...
       Сам Владимир повернул на улицу и, не глядя по сторонам, быстрым решительным шагом стал удаляться в сторону Садового.
       - Лиза, прости, возникла срочная надобность заняться одним делом. Сходишь к Романовским без меня? Только не говори им о моём внезапном уходе, скажи просто, служба, - обратился я к девушке. После её слегка озадаченного кивка поцеловал Лизу в щеку, перешёл на другую сторону улицы и стал следовать в отдалении за молодым человеком.
       
       Владимир двигался уверенно к какой-то ему известной цели, не оглядывался и не вертел головой, так что моя озабоченность тем, что он мог меня узнать при выходе из двора несмотря на достаточно большое расстояние, стала постепенно уменьшаться. Мы шли по разным сторонам улицы, вот офицер дошёл до Садового кольца, помедлил, посмотрел направо, а затем, увидев подходящий с той стороны трамвай, стремительно пересёк проезжую часть до трамвайных путей и вскочил в подъехавший вагончик.
       Что делать? Бежать к трамваю и успеть запрыгнуть в него? Привлеку к себе внимание, а Владимир видел меня один раз и небольшое время, но может узнать. Ждать следующего трамвая можно долго... У перекрестка улиц я увидел рысака, запряженного в стоящее легкое щегольское ландо с откинутым верхом. Быстрым шагом подойдя к экипажу, я забрался в него и сказал сидящему впереди кучеру:
       - Вон за тем трамваем потихоньку двигай, но не догоняй!
       - Солдатик, а у тебя мошна то набита? Пять червонцев, ежели недалеко, а коль далече, то и поболее, - сказал невозмутимо кучер, не двигаясь с места.
       - Не боись, расплачУсь, - ответил я извозчику, показав вынутые из кармана несколько купюр, а сам внутренне чуть не заскрипел зубами, накатайся я так на сотню, и нанесу существенный удар по нашему с Лизой бюджету. Это ж рысак, а не те деревенские извозчики в колымагах, на которых мы в милиции иногда ездили гурьбой.
       Кучер удовлетворённо кхекнул, дёрнул вожжами и слегка пошевелил кнутом, рысак тронул с места легкую повозку и потрусил не спеша вслед за указанным транспортом. Трамвай миновал Триумфальную площадь, вокруг которой стояли театр, кинотеатр, цирк и сад "Аквариум". Может, молодой человек собрался сюда на встречу в одно из этих заведений? Я издалека вглядывался в выходящих из трамвая людей, но Владимира среди них не было. Едем по кольцу дальше, наше ландо неспешно передвигается, не приближаясь к трамвайному вагончику. При каждой остановке я всматриваюсь в сходящих с трамвая пассажиров, мужчин в шинелях полно, но знакомого лица не вижу. Так мы приблизились к Арбату, немного не доехав до которого трамвай остановился на очередной остановке на Смоленской площади. Высотного здания МИДа за Арбатом еще, понятно, не стояло, а на Смоленской площади располагался рынок, на котором уже появился "французский ряд", где торговали бывшие обедневшие и потерявшие всё дворяне. Ну вот, наконец-то! В одной из фигур в шинели я вижу искомого молодого человека, пропустившего мимо себя еще один трамвай, выезжавший с Арбата, который в эти годы не был пешеходным, и идущего в сторону рынка.
       - Стой! Здесь останови, - скомандовал я извозчику. - Сколько с меня?.. - чуть было не сказал "натикало по счетчику".
       - Семь червонцев досюдова, - ответил настороженный кучер, глядя на меня из-под насупленных бровей.
       Я быстро порылся в кармане, набрал семьдесят рублей, посматривая мельком в сторону идущего вдалеке молодого офицера, и сунул деньги в руку "лошадиному таксисту".
       - От, благодарствую, - отозвался кучер, пряча выручку куда-то за пазуху своего кафтана. - А то хошь, барин, и ещё покатаю, да с ветерком!
       - Сейчас не требуется, - сухо сказал я и добавил. - Какой я тебе барин? Нынче все товарищи, - и спрыгнул с повозки, а в голове крутилась мысль: "Он по привычке меня барином назвал, или замашки у меня проглядывают барско-интеллигентские? Может, надо было поторговаться, и в процессе обретения договорённости ещё и наганом помахать? По нынешним революционным временам вполне себе аргумент. А то проколюсь как-нибудь не типичным рабоче-крестьянским поведением... Опасно это... Контролировать надо своё поведение, и за окружающими внимательнее наблюдать, повадки копировать." По ходу самобичевания и вживания в роль чуть было не дёрнулся сморкнуться на землю, зажав ноздрю пальцем, потом спохватился и решил не привлекать к себе внимания громкими звуками и лишними движениями.
       
       Владимир тем временем дошел до площадки перед входом на рынок и стал прохаживаться из стороны в сторону, посматривая вокруг. Я как раз миновал дом с вывеской "Ресторацiя Зверева" и спешно юркнул, чтобы не быть замеченным Владимиром, в ближайшую из многочисленных лавок, выходивших витринами на Смоленский рынок. Оглядевшись и заметив изумлённые взоры, я выглянул через дверь со стеклянным окном наружу и, улучив момент, когда молодой человек прохаживаясь отвернулся в другую сторону, быстро перешёл в соседнюю лавку - первая оказалась дамского белья.
       Во второй лавке, торгующей, к счастью, разнообразной верхней одеждой и имевшей достаточное количество посетителей, я стал толкаться у прилавка, соседнего со стеклянной витриной на улицу, и посматривал сквозь стекло на площадку перед рыночным входом. На ней же я заметил и другие фигуры, похожие на моего знакомого офицера. Они были молодые люди, большей частью в шинелях, но были трое и в цивильных пальто, однако у всех их была одна примечательная деталь - выделявшаяся цветом пуговица ли, как у Владимира, или у кого-то красная ленточка, торчавшая из второй сверху петлицы, а один воткнул в петлю пуговицы какой-то засохший цветок. Выглядели они исполняющими суровую и важную миссию. Ну да в эти дни кто только не говорил о "тучах, сгустившихся над многострадальной Родиной" и о "спасении великой России". Молодые люди делали вид, что не обращают друг на друга никакого внимания, но при этом переглядывались со значением и быстро отворачивались, преувеличенно интересуясь рынком и видневшимися рядами. Ну ровно дети малые, скрывающие великий секрет! Конспираторы офицерские, в шпионов не наигрались. Хотя, возможно так и есть, не наигрались. Несмотря на взрослый и мужественный вид, вряд ли кто из них был старше двадцати пяти.
       Однако, вопрос: для чего они устроили тут подобное представление? Если есть действующие лица, значит, должны быть и зрители, не меня же таковым считать, думаю, на меня они не рассчитывали. Или не зритель, а режиссёр? И я принялся оглядывать спешащих, стоящих, толкущихся перед рынком людей. Других выбивавшихся из общей движущейся картины и стоящих на месте фигур было мало: две женщины средних лет о чём-то разговаривали, держа в руках плетёные корзинки, старичок в очках и с седоватой бородкой клинышком стоял сутулившись и опираясь на простенькую трость... а, нет, он просто делал передышку, и уже продолжил свой путь, делая мелкие и частые шажки и неся на рынок под мышкой пару книг. Кто ещё? Да больше то и нет, все в движении. Тогда посмотрим, кто не покидает окружающей вход в рынок площадки.
       Я попытался охватить взглядом всю территорию и через некоторое время наблюдения заметил двоих мужчин, ходящих по площади из конца в конец и посматривающих вокруг на окружающих людей и друг на друга. Оба были лет сорока, один был в шинели и фуражке без кокарды, другой в черном пальто и шляпе, однако его осанка намекала на военную карьеру. Я стал присматриваться к обоим, стараясь не впиваться в них взглядами и надолго не них не задерживаться. "Шинель" посматривал на собравшихся молодых офицеров с условными знаками в петлицах, и те в ответ бросали на него осторожные взоры. "Пальто", напротив, не привлекал внимания собравшихся, но также разглядывал пришедшую на смотр молодёжь. Я так понял, что начальник группы показывает свой набор старшему "куратору", это единственное, что пришло мне в голову.
       Ага, вот "парад" и закончился. "Шинель" развернулся и пошел по Садовому, покидая Смоленскую площадь. Молодые люди стали расходиться в стороны, кто-то затерялся в толкучке рынка, кто-то пересёк Садовое кольцо и пропал в ближайших переулках. Один офицер, идущий мимо моей витрины, дернулся было по дороге сорвать красную ленточку, торчащую из петлицы шинели, но спохватился, разжал руку и бросил по сторонам настороженные взгляды. А "Пальто" рассеянным взглядом обвёл площадь, медленным шагом прошёлся в одну сторону, дошёл до конца, потом развернулся и, постепенно убыстряя шаг, пошёл в противоположном направлении. Дойдя до выхода на Смоленскую улицы Арбат, "Пальто" повернул на неё и скрылся за углом, дальше мне из лавки не было видно. Я поспешил к выходу, но тут в открывшуюся снаружи дверь вошла пара посетительниц, расталкивать которых я не решился. Они не спеша вошли, и, пропустив их внутрь, я выскочил за их спинами в открытую дверь и почти бегом двинулся к углу Арбата.
       
       Перед улицей я притормозил и спокойным шагом пересек улицу и выходящие с неё трамвайные пути, слегка повернув голову и скользнув взглядом по улице. "Пальто" оказался неожиданно близко, метрах в двадцати от меня, в этот момент поворачиваясь ко мне спиной и начиная идти по Арбату к центру. Как это он тут оказался? От лавки до угла было метров сорок-пятьдесят, да ещё, пока я из лавки выбирался, время шло, он же должен был далеко уйти. Видно, "Пальто", зайдя с площади на улицу, почти сразу остановился и какое-то время смотрел назад. Даа, это мне сильно повезло, что я замешкался на выходе из лавки. Хорош бы я был, выскочив за ним бегом из-за угла прямо перед его носом.
       Дойдя до другой линии домов, я медленно пошёл вдоль них, стараясь увеличить расстояние до преследуемого и стараясь не смотреть на него, во избежание - мало ли, вдруг он неожиданно шнурки завязывать начнёт или опять внезапно остановится и развернётся. По сторонам улицы стояли двух и трёхэтажные дома, встречались доходные дома и повыше. На первых этажах находились магазины, некоторые ещё работали. Над магазинами и лавками висели многочисленные вывески с названиями товаров и фамилиями владельцев. На винном магазине мой взгляд зацепился за знакомую фамилию - часто уже встречалась, даже на трамваях рекламные вывески прицеплены.
       Арбат оказался недлинным, и вскоре мы с маскирующимся под штатского военным дошли до начала улицы. Незадолго перед ним "Пальто" перешёл на мою сторону домов и свернул за угол на тротуар Пречистенского бульвара (ныне Гоголевского). Напротив виднелось здание "Электротеатра "Художественный", так назывался этот старейший кинотеатр.
       Я прошел вперёд ближе к электротеатру и повернул направо на центр Пречистенского бульвара, заросшего деревьями и находившегося заметно выше дороги и тротуара справа, по которому шёл "Пальто". Слева от меня ещё сильнее возвышалась дорога со второй стороны бульвара. Идя так, чтобы из-за склона я мог впереди видеть спину уходящего "объекта", я старался не сильно к нему приближаться, но и не отставать. "Пальто" несколько раз оглядывался, делая вид, что праздно поглядывает по сторонам. В такие моменты я смещался влево, стараясь прикрываться насколько возможно склоном, но, как мне показалось, он не смотрел на центр бульвара, а лишь на дорогу и тротуар позади себя. Двигаясь таким образом, мы прошли весь Пречистенский бульвар, в конце которого при выходе на площадь, где по прежней жизни я знал арку и вестибюль метро "Кропоткинская", стояла старинная невысокая белокаменная церковь.
       Вдалеке слева виднелся широкий, в византийском стиле, храм Христа Спасителя, очень похож на такой, как я его помнил - только я помнил его построенным заново, а здесь он был ещё не взорванным. "Пальто" прошёл Пречистенку и повернул на Остоженку, уходившую под острым углом к первой, и стал удаляться по ней. Здесь мне оказалось гораздо сложнее - улица была не очень широкой и не так уж людной. Пришлось остановиться на площади, не вступая на улицу, и отстать от преследуемого на значительное расстояние. К моему счастью, "объект" больше не проверялся, не оборачивался и шёл спокойно.
       Пройдя несколько переулков "Пальто" свернул в очередной, и я ускорился, стараясь не привлекать излишнего внимания, а угол поворота в нужный переулок обошёл на большом расстоянии от него. Показалась проезжая часть переулка, и я увидел вдали "объект", который скрывался за изгибающейся улочкой, обходящей какой-то монастырь. Повторяю приём с ускорением и после поворота переулка вижу впереди своего преследуемого, который подходит к ещё одному слегка изгибающемуся участку улочки. Опять быстро иду, прижимаясь к одной стороне дороги с тем, чтобы "объект" не сразу увидел меня за изгибом улочки, если вдруг обернётся.
       Вот встретился перекрёсточек. Ну и куда ты? прямо? "Пальто" повернул направо, и мне пришлось перейти чуть ли не на бег, боясь упустить его в переплетении под разными углами этих мелких улочках и двориках. Однако, свернув за угол, я никого не обнаруживаю. Что за незадача! Где же он, упустил?! Он заметил "хвост"? Да вот же, от этого переулочка недалеко отходит под углом вбок очередной его собрат, спешно достигнув который в первом же доме вижу крыльцо с закрывающейся дверью и скрывающуюся за ней спину своего "объекта". Прохожу мимо, бросаю взгляд на адресный указатель на доме: "Молочный пер. д.2", и вывеску на двери: "Лечебница для приходящихъ больныхъ доктора Аксанина. Кв. 7, приёмъ больныхъ 12-2".
       "Он сюда лечиться пришёл, что ли?" - на ходу, двигаясь далее по переулку рассуждал я. Да нет, не может быть. Должно быть, явочная квартира, или встреча с кем назначена. И что-то мне такое похожее вспоминается, читал же когда-то... Вспомнил! Где-то здесь на Остоженке, и вроде бы каком-то переулке, может статься, и в Молочном, был один из штабов Савинковской подпольной организации "Союз Защиты Родины и Свободы". И что теперь мне делать с данным открытием? Не для собственного же любопытства я обогнул сегодня пол Москвы?
       Савинковские или какие иные мятежи окончатся их поражением и не приведут ни к чему хорошему, понимал я. Будут убиты сначала одни люди, с "красной" стороны, потом боевые столкновения, взаимное истребление, подавление мятежей силой, и новый гибельный виток расправы, и смерти людей уже с "белой" стороны. Чем меньше мятежей, тем больше людей останутся в живых, подумал я, тем меньше будет и без того нарастающая взаимная ненависть и ожесточенность различных сторон в гражданской войне. Быть может, удастся избежать большего зла - гибели многих, и кого-то минует участие в мятежах и восстаниях и они останутся в стороне, кого-то не затронут заговоры и открытая вооруженная борьба, до кого-то не дотянутся уменьшенные волны "красного" и "белого" террора, и какое-то число людей останется по этим причинам в живых. И я не понимал, как возможно избежать другого зла, пусть и чуть меньшего - почти неизбежной гибели остальных, ведь относительно "мирный" период заканчивается, и противостояние со взаимным озлоблением будет нарастать. Тяжело вздохнул и отправился в знакомое районное ЧК. Я был уверен, что Романовских и их сына не заденет, низовой состав, таких больше тысячи было, а Владимира только-только присоединили к какой-то из мелких конспиративных групп, он и засветится нигде не должен был успеть.
       
       Несмотря на выходной день в ЧК как и не уходили. По воспоминаниям, и "железный Феликс" в ВЧК спал в кабинете на раскладушке за ширмой. Пост на входе преградил мне путь, но узнав к кому я иду, вызвал сопровождающего, и меня довели до кабинета. Петерсонс не высказал особого удивления при виде меня. Поздоровавшись, я изложил ему сегодняшние события, свои наблюдения и итог моей ходьбы. И без того не светящееся благодушием лицо его стало жёстким:
       - Вот они где прячутся, офицеры недобитые! Огромная вам, товарищ Кузнецов, пролетарская благодарность за проявленную бдительность! Сейчас же отправим туда отряд и арестуем контру.
       - Погодите, предложение у меня, товарищ Петерсонс! - остановил я его. - В сей час неизвестно, кого там сможем заарестовать. Может, этот офицер скрытый ушел уже. Я думаю, наблюдение надо установить за тем местом. А как появятся они скопом на собрание какое, тут же их и сцапать.
       Петерсонс задумался, потом проговорил:
       - Предложение как будто бы дельное. Но если упустим офицеров, то спросим с вас по всей строгости.
       Мне стало не очень уютно, неизвестно, по какой "всей" строгости соберутся спрашивать. И узнавать не хочется. Но делать нечего, не на попятную же сдавать.
       - Тогда и как проводить наблюдение тоже мне решать, - сказал я.
       - Назвался груздем... - усмехнулся Петерсонс. - Ваше предложение, вам и исполнять. Что думаете на этот счёт?
       - Думаю, что толпиться рядом с тем домом нельзя, как на виду все будем, спугнём, - поделился я соображениями. - надобно пункт наблюдательный организовать, комнату снять поблизости с окнами на требуемое место. там доходный дом напротив стоит, можно попробовать...
       - Хорошая мысль, - одобрил чекист. - Выделим вам фонд из кассы на оплату комнаты.
       - И еды бы какой, - попросил я, - и напарника. А то как даже до ветру отлучиться, вдруг да упустишь кого.
       - Само собой, - кивнул Петерсонс. - А товарищу Розенталю я позвоню, предупрежу насчет вашей занятости.

       Я и так думал, что одного меня не отпустят, я же не чекист, беспартийный и не особо проверенный ещё. Да напарник мне и впрямь не помешает, и наблюдение делить пополам можно, и в бытовом плане тоже легче будет. Придали мне в помощь молодого матроса, Гришу, призванного на флот из рабочих. Это удачно для меня получилось, был бы он из крестьян и завёл бы разговоры "а вот у нас в селе..." и смог бы и понять, что никакой я не бывший крестьянин, а в деревенских делах ни ухом, ни рылом. Выдали нам денег из кассы, и пошли мы с Григорием присматривать подходящую точку для наблюдения. Доходный дом напротив дома номер два в Молочном стоял удобно. Однако, подходящих свободных комнат не было, как мы узнали в домовом комитете. Были с окном во двор, но нам они не походили. На улицу смотрели чердачные помещения, либо полуподвалы - в таких тоже жили, причем, бывало, и помногу, так как они были гораздо дешевле средних этажей. и селился в них бедный люд: на чердаках студенты, в полуподвалах подсобные рабочие и мелкие ремесленники.
       Комната нашлась с подходящим окном, выходящим на нужное крыльцо второго дома. Правда, комната была темной и сырой, а окно было и так не особо большое, да еще и наполовину утоплено в землю, находясь в яме ниже уровня тротуара. Но через его верхнюю половину улицу было видно. Мебели не было почти никакой: четыре топчана из досок на кирпичах, табурет, стол с треснувшей столешницей, да небольшая печка. Стены были в потёках от сырости и местами с заведшейся плесенью в нижних частях.
       Сегодняшний остаток дня мы с Гришей провели за совместным наблюдением. Посетители ходили не то чтобы часто, но больше двух десятков прошло. Были простые люди, мастеровые, бывало и женщины небогатого вида. Видели мы и заходивших бывших военных, в шинелях без погон и фуражках. В цивильном тоже попадались, но по военной выправке было понятно, что не штатские. Зачем я заварил и влез в эту кашу? Честно признаюсь, захотел я поймать Савинкова. Вот уж кто-кто, а он пользы стране ни до революции, ни после не принёс: бывший эсер-террорист, бывший незадачливый министр в правительстве Керенского, сейчас опять заговорщик-террорист. Захвати я его, и пользу принесу, и авторитет у меня сильно повысится, который можно будет использовать на пользу делу.
       Собственно, на Савинкова нас и Петерсонс ориентировал - показал фотокарточку, на которой я его и узнал, но виду не подал, конечно, только вгляделся внимательно. Кроме Савинкова нам поручили замечать всякого рода иностранцев, выглядевших "не по нашенски", так как ЧК подозревала (и не безосновательно, как я помнил из своего времени) посольства бывших союзничков по Антанте в помощи всякого рода заговорщикам. Занимались этим они, как я понимаю, не от любви к России или из благородных побуждений "помочь свергнутой законной власти и устроению порядка", а из вполне корыстных побуждений продолжить военные действия на восточном фронте, чтобы Германия не снимала отсюда благодаря перемирию свои дивизии и не отправляла их на западный фронт, где от этого страдала Антанта.
       К концу дня поток посетителей прекратился. Мы договорились с Гришей, что он еще подежурит и понаблюдает вечером, а я появлюсь завтра с утра. Мне надо было возвращаться домой, там Лиза уже, наверное, волнуется, да и не было, как я помню из мемуаров, у савинковцев вечерних собраний. А Гриша пусть смотрит, если ему хочется, не могу же я ему сказать: "я точно знаю, они только днём собираются". Перед уходом я постучал к нашему дворнику, где в доходном доме мы сняли полуподвальную комнату, и за небольшую денежку купил немного деревянного хлама, который и принёс Грише со словами: "На, вот, печку потопи, ночи нынче ещё холодные, а ты в бушлатике вон, замёрзнешь к утру как цуцик", в комнате на топчанах не было даже одеял. Я то, хоть и потеплело на улице, пока ходил в шинели и папахе, благо, жары ещё не наступило. Гриша хорохорился по молодости и пробурчал: "Да ладно, мы привычные", но взглянул на меня по другому, с благодарностью что ли.
       Дома меня ждала немного взволнованная Лиза, я успокоил её словами о скучном, но срочном деле, и мы вместе поужинали, а то у меня уже живот стало подводить от голода. Обед бывает хоть и не особо сытный, но хоть какая-то была бы пища, но за этой беготнёй я и его пропустил. Лизе я сказал, что завтра иду не в милицию, а по заданию ЧК, и Розенталя должны предупредить по телефону. Задание нудное, и, скорее всего, на несколько дней, и в милицию я пока ходить не буду.

       Утром я обнаружил Гришу на нашем наблюдательном пункте слегка продрогшим и с покрасневшими глазами. Он сжег весь дровяной хлам, которого было не так много, но к утру стало холоднее, да ещё и в сырой комнате, которую печка не могла прогреть и высушить полностью. Не удивительно, что с таким жильём, в скученности, в плохо проветриваемом сыром помещении, да ещё и со скудным питанием в девятнадцатом и начале двадцатого века была так широко распространённой чахотка, какие бы болезни под этим общим названием не скрывались. Матрос ходил по комнате и махал руками, чтобы согреться. Сказал, что не спал всю ночь, чтобы "выследить контру", но за ночь не то, чтобы подозрительные, но и вообще никто по адресу заговорщиков не заявился.
       Я отослал его спать, чтобы пришёл после обеда и еды какой-нибудь принёс. Ночью, как я и думал, деятельность штаба савинковцев замирала, и смысла следить по ночам никакого не было. Посетители к доктору, указанному на вывеске, стали появляться уже с утра, но не так, чтобы много. Опять шли горожане, мастеровые, даже женщина с ребенком была. Заходили и мужчины по виду не из рабочих, но сегодня таковых было не много. Савинкова не было, "иностранцев" тоже.
       Такая же небогатая ситуация с визитёрами повторилась и в несколько последующих дней. Гриша мрачнел и рвался "всех там накрыть". Я уже начал тревожиться, что всё впустую, или ещё хуже - мы спугнули их организацию, и по этому адресу уже ничего важного нет. И ответственность за организацию наблюдения на мне! На четвёртый или пятый день наблюдений наше сидение в полуподвале надоело нам с Гришей до посинения, причём, чуть ли не буквального. Мне даже шинель не всегда помогала в сыром и прохладном воздухе.
       Однако, к концу этого дня мужчин молодого и среднего возраста пришло в лечебницу больше обычного. Даже один из мужчин был вполне прилично одет, в хорошем пальто и шляпе-котелке, "иностранец" или нет, мы не знали, но похож. Разговаривая ранее с дворником, мы узнали от него слух о том, что будто бы в этой лечебнице и "мужские срамные болезни лечут, от гулящих баб подхваченные, вот мужики, особливо военные, сюды и ходют". Вот уж не знаю, сами савинковцы такую легенду для прикрытия пустили, или народ на выдумки и слухи горазд, но сегодняшних "пациентов" надо брать, пока они "заразу" дальше не разнесли. Ждать больше я не видел смысла. Савинков здесь не появлялся, а чем дальше, тем больше была вероятность, что их штаб могут переместить в другое место. Главного заговорщика у них я не поймаю, ну что ж, не буду у авторов будущей "Операции Трест" хлеб отнимать. Этих бы не упустить. Поэтому я отправил Гришу в ЧК:
       - Вот что, Григорий. Ждать более нельзя, а то спугнём. Нынче у них заседание, видать. Вон и иностранец, кажись. Так что дуй в ЧК и вызывай десяток бойцов.
       - Это мы мигом, - отозвался матрос. - А ты тут чево?
       - А я тут посмотрю, чтобы контра не разбежалась, а ежели что, постараюсь задержать. Только как придёте, частью сразу в двери, а частью под окна им пост поставьте, чтобы наружу не сиганули, - посоветовал я парню.
       - Ну, дык, поняли, не маленькие, - на ходу буркнул Гриша, взбегая по небольшой лесенке из полуподвала на улицу.

       Сам я вышел из доходного дома, спокойно поднялся на крыльцо лечебницы и открыл дверь. Кроме цели, заявленной Грише, у меня был план подбросить ЧК данные о будущем Ярославском мятеже, но для этого надо было соорудить подходящее объяснение об источнике. Поднявшись по лестнице, я потянул за ручку дверь в квартиру докторов, которая оказалась незапертой, и остановился на пороге, оглядывая пустую полутёмную прихожую. "Ничего ж себе, конспираторы, расслабились! На шухере никто не стоит," - удивлённо подумал я.
       Светильников в прихожей не было, лампа под потолком не горела, и свет в помещение проникал через световые окна - застеклённые промежутки над комнатными дверями. На стоявшей вешалке висели шинели, пальто и тужурки. Из прихожей были входы в комнаты, за двустворчатыми дверями одной из них, которая, по всей видимости была столовая, доносились мужские голоса. Я попытался прислушаться. Говорили не тихо, но слов было не разобрать.
       Вдруг раздаётся звук открываемой двери где-то за поворотом коридора, стук шагов, и в прихожую входит одетый в шинель без погон светловолосый военный. Он удивлённый неожиданностью смотрит на меня:
       - Прошу простить, но лечебница на сегодня закрыта, - говорит он с лёгким акцентом и смотри на меня, ожидая ответа.
       Я догадываюсь, что должен произнести какой-то пароль или условную фразу, но я же её не знаю!
       - А то думал, что дохтур ещё принимает, - объясняю я своё появление, - а оно вона как.
       Военный понимает, что я не "свой", и отвечает:
       - Приходите завтра в положенное время, на вывеске написано, до двух пополудни. Прошу вас выйти.
       Я поворачиваюсь к входной двери, берусь за ручку, открываю дверь и делаю шаг наружу. Военный идёт вперёд и приближается ко мне. В это время шум спорящих голосов усиливается, и из-за дверей столовой перекрывая всех доносится чей-то голос: "Восстание против большевистской мрази надо поднять через месяц, когда союзники высадят десант!"
       Я поворачиваю голову на звук. Военный бросает быстрый взгляд на вход в столовую и смотрит на меня. Я смотрю на него. Он понимает, что я слышал. Я понимаю, что он понимает, что я слышал. И я догадываюсь, что...
       - Пойдёмте, я вас провожу, - произносит военный, в упор глядя на меня, и делает шаг ко мне.
       Я отступаю и догадываюсь, что меня сейчас будут заставлять молчать. Возможно, навсегда.
       Военный выходит вслед за мной на лестничную площадку и плотно прикрывает за собой дверь. Его рука делает стремительный выпад, я отшатываюсь, приложившись спиной об стену, и мимо меня проносится блестящая стальная полоска, зажатая в руке противника. Хватаюсь за эту руку и дёргаю на меня, вниз и закручиваю вокруг себя. Подавшийся вперёд враг немного теряет равновесие и летит навстречу стене, но успевает подставить перед собой вторую руку. Рука с ножом вырывается из захвата, и я отскакиваю назад.
       Противник делает несколько взмахов ножом, заставляя меня отступать. Он, похоже, не хочет поднимать тревогу, думая, что я случайный посетитель. Я не хочу поднимать шум, надеясь не спугнуть заговорщиков. Какое-то время мы кружим молча и тяжело дыша по площадке. Я вспоминаю про револьвер в кармане шинели, спешно достаю его, и противник, видя такой железный аргумент, решается на рискованный выпад, стремясь успеть закончить со мной. Я, отклонившись, бью по его руке своей левой, а правой с зажатой в ней наганом размахиваюсь по его голове. Он пытается уклониться, но рукоятка револьвера попадает ему в висок, и военный со стуком падает на пол. Нож вылетает из его ладони и отлетает в угол, и я бросаюсь к ножу и хватаю. Военный не двигается. Смотрю на него, сую нож в карман, пытаюсь отдышаться и привести мысли в порядок...
       
       С шумом открылась дверь внизу, и раздался топот ног по лестнице. Неизвестные бойцы окружили меня с лежащим противником, наставив на меня винтовки, но появившийся Петерсонс развеял их настороженность:
       - Что за происшествие, товарищ Кузнецов?
       - Это из ихних, - сказал я. - Мог предупредить и тревогу поднять. Вот, пришлось его того... наганом по голове...
       Чекист понимающе кивнул, а я добавил:
       - Там слышно было, как энти совещаются. Я услышал, будто в Ярославле и Муроме хотят мятеж поднять, в начале июля, когда десант Антанты на севере высадится.
       Петерсонс помрачнел и толкнул входную дверь в квартиру-лечебницу. Там до сих пор никто ничего не услышал, и собрание СЗРиС не было потревожено. Вооруженные винтовками и наганами чекисты вбежали в прихожую и стали открывать внутренние двери. В столовой было несколько мужчин, сразу замолчавших. Кто-то из них побледнел. Один по рабочему одетый человек с низкими бровями и слега выступающим вперёд подбородком встал и, глядя исподлобья, сказал:
       - По какому праву вы врываетесь в лечебницу? Кто вы такие?
       - ЧК Городского района, - отрезал Петерсонс, показывая бумагу. - Вот мандат. Вы все задержаны по подозрению в контрреволюционном заговоре. Назовите себя и предъявите документы.
       - Пётр Михайлов, мещанин, - назвал себя этот человек, и вслед за ним нестройными голосами стали называть себя и остальные.
       Из других комнат привели мужчину, назвавшегося доктором, и крупного сложения женщину, представившуюся как сестра милосердия. Чекисты начали переписывать задержанных и обыскивать комнаты. Тут в комнату протолкался Гриша:
       - А мы там внизу стоим, думаем, ну, сигать начнут, а мы их раз! и сцапаем! А они в окна не лезут.
       - Можете снимать пост под окнами, - распорядился Петерсонс. - Товарищ Кузнецов, займитесь осмотром помещений. Григорий - в караул снаружи...

       У людей в комнате нашли половинки косо отрезанных визитных карточек и списки сокращенных или зашифрованных фамилий и адресов. Часть мужчин предъявили документы военнослужащих Красной армии и частей московского гарнизона. Были офицеры и из латышских дореволюционных частей, большинство военнослужащих из которых образовала полки красных латыщских стрелков, но были и противники новой власти, вступавшие в различные офицерские организации и к Савинкову.
       В дальнейшем оказалось, что доктор из лечебницы был действительно доктором, в самом деле лечившим больных, и оставленная ЧК засада опрашивала пациентов, которые его и признали. Мужчина, назвавшийся Михайловым, был полковник Перхуров, начальник штаба "Союза Защиты Родины и Свободы". Московская организация СЗРиС была разгромлена, но Савинкову удалось ускользнуть, и на ставших теперь известными адресах он не появлялся. По полученным явкам ВЧК выслало своих людей в Казань, где тоже было отделение подпольной организации, скапливавшее оружие и готовившее силы.

       А в конце мая у меня было неожиданное радостное известие. Вернее, радостное отсутствие ожидаемого известия - чехословацкий корпус не поднял мятеж, ни 25го, ни 26го, и вообще в мае! Как я узнал из разных источников (из газет и по слухам в милиции и ЧК), весь корпус уже в мае успели переместить за Урал, и в европейской части России не осталось военных частей корпуса, разве что были чехословаки-интернационалисты в частях Красной армии. Даже в Челябинске оставалось мало чехословаков, или даже не было вовсе - их отправили дальше в сторону Новониколаевска и через Транссиб на дальний восток, куда, собственно, и планировалось по договорённости с Чехословацким Национальным Советом в России.
       Мне захотелось от радости даже почему-то сплясать, хлопая ладонями себя по туловищу и коленям и притопывая на месте. Это ж сколько жизней сохранилось! Возможно, и благодаря моему вмешательству! История, выходит, уже свернула от моей прежней реальности, в которой многотысячный чехословацкий корпус, сохранивший (часто даже вопреки договорённостям с Советским правительством) вооружение и имевший воинскую структуру со своими командирами и военными частями, поднял мятеж в конце мая восемнадцатого года на территории от Пензы до Владивостока, подстрекаемый посольствами стран Антанты и при согласии Чехословацкого Национального Совета, настроенного, в целом, антибольшевистски.
       В моей истории корпус как организованная и вооруженная крупная сила захватил власть на огромном пространстве, а у большевиков не было подготовленных военных соединений, чтобы ему что-то противопоставить. Самим чехословакам, собственно, не была нужна местная власть, они стремились уехать домой таким, правда, долгим путём через Владивосток и на кораблях союзников, а задержки в пути, разруха и неразбериха вызывали у них раздражение, подстрекаемое и усиливаемое соответствующим внешним влиянием. Чехословакам, как, впрочем, и многим, было понятно, что в подобных условиях развала у кого сила, тот и прав. Поэтому перевозка корпуса по пути следования часто сопровождалась и захватами ими паровозного и вагонного парка, и угрозами железнодорожникам. Антанте же, конечно, было выгоднее использовать корпус не везя его кружным путём, а прямо здесь, в России, свергнув власть большевиков и направив чехословаков на германский фронт по прямому наикратчайшему пути на запад.
       Подняв мятеж практически одновременно в разных местах своего нахождения, координировав действия различных частей по железнодорожному телеграфу, чехословацкий корпус стал занимать города Поволжья, Урала и станции и города вдоль железных дорог в Сибири. В начале июня не без помощи подпольной офицерской организации белочехи захватили Самару, в которой возникло эсерское правительство Комитета членов Учредительного Собрания (Комуч). За Уралом в захваченном Омске было образовано Временное сибирское правительство параллельно с Комучем. Открыто стали выступать различные офицерские организации и формировать воинские соединения с набором населения, которое, впрочем, шло весьма неохотно. Самым известным из белоофицерских военных руководителей стал подполковник Каппель, фамилию которого я помнил даже по фильму "Чапаев". Выступление белочехов плеснуло масла в огонь и в оренбургском казачестве. Борьба атамана Дутова, зажатого где-то дальних станицах, и совсем было затихшая, возобновилась с новой силой.
       Не справляясь имеющейся добровольной Красной армией, в самом конце мая в моей бывшей реальности ВЦИК принял постановление о принудительном наборе в РККА, и началась мобилизация. Был создан Восточный фронт во главе с левым эсером Муравьевым, тем самым, который позднее, в моей реальности, будучи командующим военными действиями против чехословаков и Комуча, после восстания левых эсеров поднял мятеж, попытался замириться с чехословаками и "объявил" с Волги войну Германии. Но в июне, не предполагая этих событий, советская власть сочла, что его военный опыт борьбы с Центральной Радой на Украине и с Красновым можно использовать в Поволжье.
       Однако РККА, будучи недавно организованной, разрозненной, из необученных и зачастую недисциплинированных бойцов, уступала чехословакам, белогвардейцам и казакам Дутова всё большую и большую территорию. В начале июля Дутов занял Оренбург. В конце июля был захвачен Екатеринбург, в котором незадолго до этого местной ЧК по распоряжению Свердлова была расстреляна вся царская семья, включая молодых девушек и больного ребёнка. В начале августа Каппель с чехословаками занял Казань, где захватил существенную часть золотого запаса Российской империи, хранившийся там, и который большевики не успели весь эвакуировать. Золото попало в руки КОМУЧа, затем в 1919 году перешло Колчаку, что-то досталось и чехословацким легионерам и было увезено потом в Чехословакию.
       В местной реальности, кстати, я узнал, что золотой запас был уже перевезён из Казани в Москву. Возможно, моё подброшенное письмо возымело действие на большевиков не только в отношении чехословаков, но и золота. Во всяком случае, я мог предполагать, что именно моё вмешательство было причиной более лучшего развития истории. И, главное, я сделал доброе дело как и положено творить добрые дела, скромно и не афишируя своё участие. Иначе благодарности от различных сторон я мог бы и не пережить. Что мне явно не удалось, как я видел по событиям, это изменить отношение новой власти с казачеством и к казачеству. Имеющиеся стереотипы, былые столкновения революционеров всех направлений с казаками, подавлявшими волнения, имеющиеся старые счёты давали существенный отрицательный субъективный фактор. Такой же субъективный фактор действовал навстречу со стороны казаков, относившихся к "иногородним", к обычным крестьянам и рабочим с чувством некоей обособленности и превосходства. Объективным же фактором служили имевшиеся привилегии казаков, к которым они привыкли и не хотели их лишаться, в частности, отдельное казачье самоуправление, владение оружием и, наверное, главное - существенные привилегии в наделении землёй.
       Однако, и то изменение истории, что произошло в здешней реальности, наверное, благодаря вмешательству, думал я, это очень и очень немало. Это тысячи спасённых жизней, и не только в непроизошедших боевых действиях в невозникшем, по крайней мере, в начале июня, Восточном фронте. Во-первых, раз мятежа чехословаков пока не случилось, а в европейской части России их уже вовсе нет, то Поволжье, Урал и Сибирь не охвачены войной, и поэтому хлеб с Поволжья и Сибири может поступать в центральную и северную Россию, а значит, голод и нехватка продовольствия не будут такими острыми как в прежней истории. Во-вторых, военные действия, вызванные мятежом чехословацкого корпуса и вторжением иностранных интервентов явились тогда, в другой истории, одной из весомых тяжестей, упавших на чашу весов взаимного террора в Гражданской войне. Но на интервентов здесь, к сожалению, я никак не мог повлиять.
       
       Нельзя сказать, однако, что до мятежа чехословацкого корпуса в стране была тишь да гладь. В России шла эскалация насилия с февральской революции 1917 года, агрессивность росла, вседозволенность увеличивалась. Во время свержения самодержавия на флоте прокатилась волна убийств флотских офицеров толпами матросов. В это же время горожанами были убиты или избиты некоторые царские чиновники и многие служащие полиции. Из-за распространения безверия среди солдат, революционных волнений и, возможно, по причине напоминания о прежних "царских" порядках после февраля 1917го участились случаи издевательств над войсковыми священниками. В армии самосуды над офицерами происходили в течение всего года, особенно после неудавшегося выступления Корнилова летом 1917го.
       После февральской революции по разным причинам резко увеличился разгул преступности, чему сильно способствовал и слом системы охраны правопорядка. Появилось и развилось такое явление как самосуды толпы над преступниками, действительными или мнимыми. В семнадцатом году был всплеск сельских беспорядков, крестьянские толпы захватывали земли, причём не только помещичьи, но и крестьян-"отделенцев", происходили стычки и между деревнями. Частым делом стали нападения на помещичьи имения, усадьбы грабились, сжигались, хозяев часто убивали.
       В такой сложной обстановке, придя к власти, большевики отменили смертную казнь постановлением от 26 октября 1917 года. Однако, эта отмена не смогла помешать самосудам толпы, расправам "революционно" настроенных отдельных граждан, внесудебным расстрелам и различным эксцессам. Через четыре месяца в декрете "Социалистическое отечество в опасности!" от 21 февраля 1918г. смертную казнь пришлось восстановить. Впрочем, расстрелы на месте грабителей и бандитов население только приветствовало.
       Пока, тем не менее, несмотря на большое количество фактов убийств различными вооруженными лицами, расправ толпы и расстрелов на месте грабителей и бандитов, террора как такового не было - все происшествия носили индивидуальный характер насилия над отдельными людьми. Даже пугало для некоторых людей, зачинательница "кровавой гебни" - ВЧК, во всех своих комиссиях по всей стране за первое полугодие 1918 года расстреляла около 200 человек, преимущественно за бандитизм и уголовные преступления.
       Тревожный звонок подступов к массовым расправам прозвучал в начале 1918 года. В Киеве, бывшем тогда под властью Центральной Рады, местная антисоветски настроенная власть расстреляла более полутысячи (или около 700) рабочих. После чего командир отрядов Красной гвардии на Украине Муравьёв, (тот самый, кого назначат позднее командующим Восточным фронтом) взяв Киев, расстрелял около тысячи человек. Тот же Муравьев в своей армии боролся с грабежами использую расстрелы преступников, хотя расстрелы как метод наказания в то время были отменены декретом Советской власти. Дыбенко, защищая Петроград от немцев, в начале 1918го под Нарвой тоже применял расстрелы. Через пару месяцев их обоих отдали под суд за самочинные расстрелы и преступное нарушение декрета Советской власти. На строгом наказании Муравьева настаивал Дзержинский, но и Муравьева, и Дыбенко, тем не менее, позднее отпустили.

       Однако по настоящему первым явлением массовых репрессий стало подавление гражданской войны в Финляндии, что могло послужить и толчком, пока косвенным, к подобным явлениям и в России. В небольшой стране с населением в три миллиона в столкновениях финской гражданской войны военные и гражданские потери составили около 25 тысяч человек. После подавления "красной" стороны в Финляндии "белофиннами" было ещё сверх того расстреляно и казнено с изощрённой жестокостью около 8 тысяч "красных финнов", в том числе и их семей с женщинами и детьми, а 90 тысяч человек оказались в тюрьмах и концентрационных лагерях, и более 12 тысяч человек из них умерло от голода и истощения. Это было массовое и планомерное уничтожение побеждённых противников и членов их семей. Кроме того, проводилась этническая чистка от славянского населения. При взятии Выборга белофиннами было убито более 3 тысяч русских, что составляло более половины русского населения города.
       Естественно, большевики не могли не обращать внимания на факты массовых расправ над своими сторонниками и гражданским населением в Финляндии. В первой половине 1918 года поднимался вопрос и были выступления о применении красного террора к противникам Советской власти уже в России, но пока тема поддержки не получила, хотя и в местной реальности встречались возмущённые газетные статьи.
       Очень серьёзным шагом ко взаимному массовому террору в прежнем варианте истории стали последствия мятежа чехословацкого корпуса. При захвате населённых пунктов чехословаки расстреливали членов местных Советов и защищавших их красноармейцев, а также сочувствующее население. Пленных восставшие чехословаки не брали, а убивали всех красноармейцев, в том числе и раненых. Запрещали хоронить убитых, и расстреливали близких казнённым людей, пытавшихся это сделать. За летние месяцы в захваченных чехословаками и правительством КОМУЧа Самаре и Сызрани казнено около тысячи человек в каждом городе, хотя, возможно, в Сызрани немного меньше. Еще большее количество человек, как правило, арестовывалось, например, в Самаре было к началу августа таковых более 2000 человек. Также около тысячи человек было расстреляно после взятия чехословаками и оренбургскими казаками города Троицка. После взятия Каппелем совместно с белочехами Симбирска в городе расстреляно около 400 человек, и арестовано около 1500. После взятия в августе тем же Каппелем и белочехами Казани в городе было расстреляно более тысячи человек, как красноармейцев, так и гражданских. За лето 1918 года в Поволжье общее количество расстрелянных белочехами и правительством КОМУЧа превышает 5000 человек.
       Кроме расстрелов в Поволжье практиковали применение пыток с использованием пыточных орудий, содержание арестованных в концлагерях, а также институт заложников, которые расстреливались или гибли от тяжёлых условий содержания. В "поездах смерти" с Поволжья по Дальний Восток погибли более трети из четырёх с лишним тысяч заложников. На фоне этих мер денежные контрибуции, налагаемые на рабочих и крестьян захваченных населённых пунктов смотрятся уже какими-то актами гуманизма.
       Такие же внесудебные расправы практиковали и казаки. В захваченном казаками атамана Дутова Оренбурге было арестовано более 6 тысяч человек, из которых 500 было замучено при допросах. В Челябинске было увезено в тюрьмы около 9000 человек. В Илеке казаками было вырезано около 400 человек "инородных". На территории оренбургских казаков учредили военно-полевые суды. Аналогично военно-полевые суды из двух-трёх человек действовали также и в местности под управлением КОМУЧа.
       Ответные меры советских органов летом 1918 года в той реальности в описываемое время не дотягивали ещё по уровню массовости до "белых" репрессий: расстрелы за контрреволюционную деятельность исчислялись пока лишь десятками, но не сотнями и тысячами, как в случае чехословацких, белогвардейских и казачьих расправ. Время "красного террора" в моей бывшей истории наступило позднее. Как превентивную меру весной-летом большевики проводили регистрацию бывших офицеров царской армии как одних из самых активных участников антибольшевистского сопротивления и использовали взятие заложников.
       Здесь же, в этом мире, я надеялся, что массовых расправ не случится, как не случилось, во всяком случае, пока, чехословацкого мятежа. Вон, июнь на дворе, а восстания нет, чехословацкий корпус уже почти весь в Сибири на пути к Владивостоку, удовлетворённо думал я. Так что поглядим, есть повод смотреть в будущее с некоторой долей оптимизма.


Золотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого Легиона

Онлайн Kard

  • Утро добрым не бывает!!!
  • Модератор
  • Полковник Гвардии
  • *

+Info

  • Репутация: 3085
  • Сообщений: 6971
  • Activity:
    43.5%
  • Благодарностей: +6688
  • Пол: Мужской
Re: Читатель -- Недостреленный
« Ответ #18 : 10-01-2019, 14:12 »
+2
You are not allowed to view links. Register or Login

       Глава 13.

       В июне в Москве совсем потеплело. Хорошо, что я еще пару недель назад в конце мая перешёл на летнюю форму одежды. Даже в распахнутой шинели и в сдвинутой на затылок папахе ходить стало жарковато. У Лизы нашелся непроданный и так и не обменяный в Петрограде на еду летний пиджак её погибшего мужа. Светлый, из однотонной ткани желтовато-коричневого оттенка, этот однобортный пиджак даже не сильно контрастировал с моей выцветшей и застиранной военной формой. Пиджак был мне немного свободен по фигуре и по местной моде с достаточно длинными полами, но так даже лучше, так как под ним я хотел скрытно носить оружие, чтобы оно не стесняло движения. Это вроде бы позже, после революции, уже во время НЭПа, вошли в моду короткие кургузые пиджачки в клеточку и зауженные брюки, а пока одежда выглядела строго и солидно.
       
       Вот это затруднение с ношением оружия и задержало моё переодевание. В карманах шинели я носил наганы, с пиджаком так-то не поносишь. Засунутым за пояс револьвер носить неудобно. После штурма особняка анархистов у меня появились две кобуры и портупея, вот из них-то я долго и пытался соорудить что-то вроде наплечной кобуры под пиджаком для моего браунинга и открытую кобуру на пояс для нагана. Ну, что-то приемлиемое у меня всё-таки получилось: браунинг не мешал двигаться, висел слева, хорошо доставался правой рукой из кобуры и не был заметен, а наган на поясе был скрыт полой пиджака и легко выхватывался из открытой кобуры.
       
       После раскрытия штаба савинковцев в Молочном переулке и схватки с его дежурным мне достался нож, по виду настоящий финский: без гарды, на острие небольшой скос, с деревянной рукояткой, утолщённой в середине и с "навершием" в виде однобокой шляпки небольшого широкого грибка. Нож хорошо лежал в руке при обычных режущих действиях, и я случайно открыл, что, чуть сместив нож вперёд, конец рукоятки "грибком" удобно упирается в ладонь. Из остатков кожи от револьверных кобур сделал ножны и долго ломал голову, куда бы их пристроить. На пояс почему-то не хотелось, может быть, в рукав? За голенищем сапог носить не выйдет из-за отсутствия таковых. В итоге решил пока повесить ножны на портупею наплечной кобуры, но, в отличие от браунинга, с другой, с правой стороны - ремни кобуры охватывали под пиджаком оба плеча на манер рюкзачка.
       
       Сходив на Сухаревку, я приобрёл за небольшие деньги ношеную солдатскую фуражку со овальным следом спереди от снятой царской кокарды. Это была по нынешним временам обязательная деталь одежды. Без головного убора ходить здесь считалось чуть ли неприличным. Рабочие и мастеровые использовали кепки, бывшая буржуазия, интеллигенция и образованные горожане носили на голове котелки или обычные шляпы, военные, инженеры, студенты и гимназисты ходили в форменных фуражках, бывшие купцы и некоторые мещане с ремесленниками носили по старой моде картузы - что-то вроде фуражек с очень высоким околышем, приезжавшие в город крестьяне также имели картузы либо шапки, похожие на колпаки или высокие шляпы с маленькими полями. Женщины покрывали голову платками, а зажиточные горожанки украшали себя разнообразными шляпками. У Лизы тоже была такая небольшая шляпка, которая ей удивительно шла.
       
       Приобретённую фуражку я обварил кипятком и тщательно постирал, ещё не хватало вшей от бывшего хозяина подхватить, особенно тифозных. Учитывая катастрофическое состояние медицины в местной разрухе и отсутствие многих необходимых лекарств, болеть было никак нельзя. Приходилось тщательно соблюдать гигиену, тратиться на недешёвые в местных условиях мыльные средства и мыть ими руки, пить только кипяченую воду, не пить и не есть из общей использованной посуды, и тому подобное. Лиза не возражала, она и сама по себе чистоплотна, а после моего обсуждения с ней медицинских профилактических целей полностью со мной согласилась.
       
       Как-то раз в одном раскрытом воровском доме среди вороха награбленных вещей обнаружился, как ни странно, баян. Небольшую часть вещей опознали недавно ограбленные владельцы, не нашедшие хозяев потребительские товары были сданы в гос.торговлю, а баян, оказавшись никому не нужен, так и стоял у нас в уголовно-розыскной милиции. В начале века этот инструмент только начал завоёвывать признание профессиональных музыкантов, и для гармонистов он был малопригоден и не так удобен, имея совсем другой музыкальный строй и гораздо большее количество кнопок, а народную музыку можно проще играть на гармони и без полного набора полутонов, как в баяне.
       
       Я же в далёком отсюда, считай хоть вперёд, хоть назад, детстве ходил в музыкальную школу по классу баяна - как дедушка в шутку выразился про меня родителям: "если что, на свадьбах играть будет, и накормят, и нальют". Как же мне это не нравилось - ходить в музыкалку, когда все остальные школьники после школы могут заниматься чем хочешь, играть на домашних заданиях разные этюды. И сваливал, бывало, с музыкальных уроков. "И ладно бы, - думал я, - на гитаре играть, это бы солидно смотрелось, а то - баян..." Музыкалку я домучил, музобразование позволило легче освоить гитару, чем я и пользовался в молодые годы, рисуясь перед девушками. Только вот голоса у меня хорошего не было, так что "звезды" из меня не вышло, только так, на природе или в тусовке побренчать, да хором попеть известные всем песни.
       
       Вот уж не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Как же я сейчас обрадовался старому знакомцу из забытого детства семь с лишним десятков лет назад, ну или более полувека вперёд. В свободные минутки стал в милиции вспоминать упражнения и гаммы, играть простенькие этюды. Розенталь, будучи как-то не в духе, выдал:
       - Слушай, Кузнецов. Заканчивай ты свои кошачьи вопли, сил моих нет. Забирай эту шарманку себе и дома соседей распугивай.
       
       Так у меня кроме новой одёжки и оружейной амуниции случилось и ещё одно неожиданное приобретение. По местным меркам мы с Лизой были далеко не бедными: у нас были смены непрохудившейся одежды на зимний и летний сезоны, баян и главное богатство - Лизина швейная машинка. А с соседями по квартире, которых мы "уплотнили", у нас Лизой отношения и так не сложились. Причин было достаточно: мы "служили власти хамов и большевиков", работали в милиции и "общались со сбродом и уголовниками", я вообще был весь из себя "небритая солдатня", и, наконец, мы вселились в их квартиру, в чём я их, кстати, понимал, мне бы такое тоже не понравилось бы. Тут даже Лизина воспитанность не помогла улучшить наши соседские отношения со сдержанно-высокомерных ответов на "доброго утра" и с косых взглядов. Возможно, соседи втайне мечтали, что придут либо немцы, либо англичане, и выметут большевиков, но в этом им можно было только посочувствовать. Ну да пусть, мышьяк в еду и соль в чайник на кухне не сыпят, и ладно.
       
       Тем временем события шли своим чередом. У Романовских их сын Владимир куда-то уехал, и судя по недомолвкам, огорчённо-обеспокоенному виду Андрея Георгиевича и тревожному выражению лица Софьи Александровны, похоже, уехал на Дон к Деникину. Родителям не удалось удержать своего деятельного сына от участия в вооруженной борьбе, и теперь они тревожились за его судьбу.
       
       Интервенты действовали в этой истории так же, как и тогда, в моём прошлом-будущем. В обеих реальностях страны Антанты ещё в конце 1917 года заключили договор о разделе России на сферы влияния, а военный совет Антанты в марте 1918 года одобрил планы интервенции. Весной 1918 года во Владивостоке стояли японский, английский и американский крейсера с десантом. В Мурманске английский и французский крейсера. В конце мая-начале июня военный совет Антанты принял решение оккупировать Мурманск и Архангельск. В оккупации на севере России, начавшийся в июне, будут участвовать англичане, американцы и французы, а также сербы, которые находились возле портов и, как и чехословаки, хотели ехать домой, но приняли участие в действиях интервентов. Интервенты предпочитали в военных действиях напрямую не участвовать, а для достижения своих целей ослабления России и вывоза ресурсов пользовались чужими руками, контролируя территорию и зависимые от них местные власти, жестоко подавляя сопротивление местного населения и помещая значительную часть людей в концентрационные лагеря, такие как, например, Мудьюг недалеко от Архангельска, через который прошло около тысячи человек.
       
       Чехословацкий корпус всё-таки поднял мятеж в этой реальности, как я ни надеялся на обратное. Это произошло на месяц позже, чем в моей прежней жизни, и гораздо дальше, в Сибири, на пути во Владивосток, в котором уже находилась немалая часть легионеров, прибывших туда ранее своих сослуживцев. История имеет свойство повторяться. В Новониколаевске случился инцидент, местный Совет попробовал навести порядок, в ответ части чехословаков захватили власть в городе. Троцкий издал приказ о разоружении корпуса под угрозой расстрела. Но грозные окрики Троцкого не возымели положительного результата, а, скорее, привели к обратному. Чехословаки разоружаться не захотели, у Советской власти не было подходящих военных формирований для проведения разоружения корпуса силой, и мятеж стал расширяться быстрее лесного пожара, к огромному удовлетворению командования Антанты, которая развернуло движение частей чехословацкого корпуса с востока на запад и направило их в сторону Урала. Восточный фронт в Советской республике был создан, на этот раз в самом конце июня, и командовать им назначили того же самого М.А.Муравьева, что в прежней истории. У меня появилось чувство дежа вю.
       
       Кроме всего этого, случилось ещё одно событие, о котором я совсем забыл. 20 июня в Петрограде в результате террористического акта был убит Володарский, комиссар по делам печати Северной Коммуны (нового территориального образования, состоящего из нескольких губерний вокруг Петрограда). Несмотря на то, что газеты приписывали эту акцию эсерам, это убийство и совершили действительно эсеры, насколько я вспомнил исследования спустя столетие. У меня, привыкшего в двадцать первом веке к манипулированию общественным мнением через средства массовой информации, газетные сообщения вызывали зачастую недоверие. Однако здесь, в начале двадцатого века, газеты говорили, что думали, и ещё были достаточно открыты и искренни, даже в своих заблуждениях и в ложных слухах, несмотря на то, что технологии манипулирования массами и оформились в этом же двадцатом веке. Убийство Володарского было чуть ли не первым громким террористическим актом против высокопоставленного деятеля большевиков, и оно вызывало бурное возмущение в печати и среди рабочих, и привело к требованиям ужесточить политические репрессии к противникам Советской власти. По иронии судьбы именно глава петроградской ЧК Урицкий, который в моей бывшей реальности также был позднее убит эсером, сдерживал радикально настроенных товарищей, нацеливаясь на борьбу с конкретными антисоветскими организациями и препятствуя массовым расстрелам в Петрограде.
       
       В начале июля в субботу шестого числа мы утром договорились с Пашей Никитиным разделиться для ускорения наших с ним дел, и каждый из нас отправился по своей части адресов: опрашивать потерпевших и записывать показания свидетелей. Я забежал домой, подхватил свой заготовленный загодя солдатский мешок, выскочив на улицу, кликнул извозчика и поехал в Денежный переулок недалеко от Арбата. На место я приехал заранее, незадолго до полудня, так как не помнил точного времени предстоящего события. Зашел в осмотренный и выбранный несколькими днями ранее подъезд, поднялся на лестничную площадку между вторым и третьим этажом, открыл деревянные рамы окна, выходящего на переулок, и приготовился ждать.
       
       Постоял, посмотрел в окно на переулок. Июльское солнце жарило вовсю. Переулок был почти безлюден. Прошла женщина, неся корзинку, прикрытую тканью. Процокала копытами лошадь, таща грохочущую телегу с сутулым щурящимся возчиком. Время тянулось медленно в эту сонную жару. Слышно было, как где-то наверху открылась дверь. Я спустился и вышел из подъезда, не желая лишних вопросов жильцов.
       
       Прошелся до Арбата, постоял на углу, прислушался. Я ждал автомобиль и думал издалека узнать о его приближении по звуку мотора. Потом медленно по самой жаре прошёл по Денежному из конца в конец, потом далее по другому переулку до Пречистенки. Постоял, посмотрел вокруг на редких прохожих, повернул обратно. Подойдя к Денежному, услышал сзади тарахтенье двигателя. Пошёл быстрее, свернул в выбранный подъезд, взбежал на нужную лестничную площадку. Через минуту легковой автомобиль протарахтел мимо и укатил в сторону Арбата. Опять всё вокруг затопила вязкая тишина.
       
       В прохладе каменного подъезда было полегче. Часов у меня не было, ни наручных, ни карманных на цепочке. Надо бы обзавестись, полезная вещь. Но очень дорогая. Времени, как мне казалось, прошло уже, наверное, часа два, не меньше. Сидя на широком подоконнике окна в толстой стене дома, посматривал наружу, а всё больше прислушивался.
       
       Наконец слышится шум ещё одного приближающегося автомобиля. Я кладу свой мешок на пол у стены, вынимаю из кобуры на поясе один наган, достаю из мешка второй, взвожу на обоих курки и отступая от окна в глубь лестничной площадки, чтобы не маячить в окне. Автомобиль доезжает до моего окна и останавливается напротив, у входа в германское посольство, не заглушая мотора. Из машины с задних сидений выходят двое: узколиций брюнет с пышной шевелюрой, с усами и бородкой, в черном пиджаке, и русоволосый мужчина с небольшими усиками, одетый в коричневый пиджак, оба были в шляпах. Брюнет держит двумя руками, прижимая к себе, портфель, а русоволосый несёт свой портфель аккуратно, держа одной рукой в стороне от себя.
       
       В автомобиле остаётся шофер и ещё один мужчина на переднем сиденье, которого я заметил через проём выше дверцы машины. Двое вышедших пассажиров, брюнет и русоволосый, проходят мимо часового у ворот, останавливаются у двери посольства и нажимают кнопку звонка. Я прицеливаюсь. Дверь открывается, выходит швейцар и о что-то спрашивает у пришедших. Нажимаю на спусковые крючки наганов. Раздаются выстрелы, от стены рядом со входной дверью отлетают куски штукатурки. Немая сцена, мгновение все стоят неподвижно. Стреляю ещё раз, для непонятливых, и ещё. Швейцар испуганно захлопывает дверь, часовой от ворот вбегает во двор, растерянно смотря на вход в посольство. Двое в пиджаках пригибаются, разворачиваются и проносятся мимо часового к воротам, чуть не сбивая его с ног. У ворот брюнет задерживается, сует руку в портфель, кричит что-то, вздымая руку вверх в позе памятника, и бросает во двор какой-то предмет. Раздаётся взрыв. Часовой бросается в строну, падает, но сразу поднимает голову. Я стреляю несколько раз по парочке в воротах. Брюнет хватается одной рукой за другую, роняет портфель и бежит к автомобилю, прижимая руку к себе. Его напарник, достает что-то из своего портфеля и также бросает этот предмет во двор посольства. Ничего не происходит, упав, брошенный предмет остается лежать во дворе, и русоволосый спешит вслед за брюнетом к начинающему движение автомобилю. Переношу огонь на машину. Несколько выстрелов, и автомобиль глохнет.
       
       Распахиваются дверцы, из кабины спеша выбираются четверо мужчин и бегут по переулку, Делаю вслед еще несколько выстрелов, пули выбивают фонтанчики из дороги рядом с бегущими. Наконец что-то сообразивший невредимый часовой выскакивает из ворот и, сдёрнув с плеча винтовку, стреляет. Ни в кого не попадает, передергивает затвор на оружии, стреляет снова. Убежавшие четверо уже вскочили в какое-то ярко раскрашенное ландо, крикнули что-то извозчику и скрылись из виду. Часовой смотрит вдоль переулка, затем возвращается во двор посольства и стучит в дверь, что-то крича. Наверное, спрашивает указания. Пора и мне честь знать. Прячу один наган в кобуру на поясе, второй в мешок, закидываю лямку мешка на плечо и спускаюсь вниз. Выхожу из прохладного подъезда, нагретый воздух обдает лицо. Поворачиваю в противоположную от убежавших сторону и быстрым шагом иду на ближайшую крупную улицу.
       
       "Хорошо вышло, - думал я, идя по улице и высматривая извозчика. - Жертв нет. Только брюнета ранило, это, похоже, Блюмкин. Ну так он и той истории был ранен, тогда в ногу. Видать, судьба его такая. Портфель он выронил, на что я и надеялся, а там украденные из ЧК документы. А то, что он бомбу бросать будет, видимо, в экзальтации, я и не предполагал, но это дополнительный жирный плюс. Автомобиль ещё брошенный на дороге стоит. Вобщем, у руководства ЧК возникнет много нужных вопросов. Думаю, из посольства немцы им уже названивают."
       
       Я остановил неспешно едущего по улице извозчика, вскочил в пролётку и назвал адрес: "В Большой Трёхсвятительский переулок". Доехали мы до адреса по прикидкам менее чем за полчаса. Подъезжая к этому переулку, я увидел едущее навстречу знакомое ярко раскрашенное ландо, и лошадь, вроде, похожа на ту же самую - серая в небольших круглых пятнах, или в "яблоках". Видать, Блюмкин со товарищи, как и в прошлой истории, после акции сюда рванули, в Трёхсвятительский переулок, где размещался чекистский отряд Попова, который набирал в отряд преимущественно левых эсеров или беспартийных. Здесь же, в здании бывшего особняка Морозова, где располагается отряд Попова, в эти дни во время проходящего в Москве V Всероссийского Съезда Советов собирались члены ЦК ПЛСР (партии левых социалистов-революционеров).
       
       Расплатившись с извозчиком, быстро прошёл по переулку, посмотрел на морозовский особняк. Нет, всё на вид тихо, волнений нет. Зря я, видать, торопился, можно было и не гнать лошадей, а пешком пройтись, деньги сэкономить. Всё вокруг спокойно, покушение на немецкого посла сорвалось, сейчас левые эсеры будут гадать, что произошло, раскрыли их или нет, и делать ли что-то дальше. Террористического акта с послом не случилось, громкого повода заявить о себе нет, всё закончилось пшиком. Может, и насчет своего нелепого восстания передумают. А в дальнейших попытках, надеюсь, им воспрепятствуют, Дзержинский, например, или Лацис с Петерсом. Должно же быть в ВЧК разбирательство о сегодняшнем случае, поддельных подписях на мандате ЧК, украденных документах, да и о выданном автомобиле. Успокоенный, я зашёл в укромный уголок, зарядил патронами барабаны обоих револьверов и отправился по своим адресам с милицейскими делами, которые находились относительно недалеко.
       
       К вечеру часов около семи-восьми я для очистки совести сделал крюк и подошёл к Большому Трёхсвятительскому переулку взглянуть на ситуацию, и увиденное мне не понравилось. По ближайшим улицам и по самому переулку бродило и стояло множество вооруженных людей, в основном, матросов. Некоторые, судя по поведению, были нетрезвые. Издалека я заметил, что чьи-то вооруженные патрули останавливают прохожих, проверяют документы, обыскивают и куда-то уводят. Вот это мне совсем не понравилось. Значит, мятеж левых эсеров всё же состоится. Что там произошло, остается только гадать. То ли, как и в моём прошлом, Дзержинский приехал задержать Блюмкина с сообщником, но левые эсеры того не выдали, а председателя ВЧК самого арестовал его подчинённый, Попов. То ли левые эсеры сами решились на восстание, опасаясь раскрытия их намерений после неудавшегося теракта.
       
       Я забежал в ближайший подъезд, снял с себя пиджак, кобуру с пояса, наплечную кобуру, и спрятал это всё в мешок. Теперь я ничем отличался от множества солдат в Москве: в поношенной форме, старой фуражке, с солдатским мешком за плечом. Посмотрел в подъезде, какие квартиры могут иметь телефон, и, найдя такую, несколько позвонил в дверь. С той стороны послышались осторожные шаги.
       - Откройте! Именем Советской власти, нужен ваш телефон! - громко и требовательно произнёс я.
       Дверь медленно отворилась, и в щель выглянул встревоженный мужчина в возрасте, с пенсне на носу:
       - Эээ... гражданин, позвольте спросить, а что случилось?
       - Требуется воспользоваться вашим телефоном! Дело государственной важности, - повторил я, сунув ему под нос на мгновение своё удостоверение уголовно-розыскной милиции с печатью и быстро убрав.
       - Да, да, пожалуйте, прошу вас, - засуетился мужчина. - Позвольте, я провожу...
       
       Доведя до телефона, он растерянно потоптался на месте, но под моим суровым взглядом он удалился и закрыл за собой дверь. Я достал из мешка завернутые в тряпицу пару кусочков недоеденного хлеба, развернул кусочек ткани и сунул хлеб в рот, не жуя. Тряпочку накинул на микрофон телефонного аппарата. Предосторожность никогда не помешает. После этого снял трубку и крутанул рукоятку телефона.
       - Барышня, комендатуру Кремля, будьте добры, - и назвал номер, который на всякий случай запомнил.
       
       Когда на том конце линии сняли трубку, я зачастил:
       - Товарищи, срочно! В особняке Морозова на Трёхсвятительском беспорядки. Грабят прохожих, многие пьяны, ругают Советскую власть. Множество вооруженных матросов, числом несколько сотен. Имеются пулемёты. Производят беспорядочную стрельбу! Слышались взрывы... - на последней фразе я нажал рычаг аппарата.
       
       "У вас стрельба и взрывы были? - Нет? - Будут," - подумал я. После этого отошёл от аппарата, открыл дверь, куда скрылся хозяин квартиры, поблагодарил его за "проявленную сознательность", и вышел из квартиры. Дворами пробрался я до места, напротив которого стоял особняк Морозова. Мне повезло, в одном из домов на противоположной стороне улицы имелся чёрный вход в подъезд со двора. Поднялся на промежуточную лестничную площадку перед вторым этажом, окно на ней в летние дни было открыто. Достал из мешка наганы и припасённую для встречи Блюмкина гранату, обнаруженную месяц назад в накрытом бандитском логове и втихую утащенную в кармане шинели. Подбив Ваню Гуся на разговор о бомбах, выяснил у него между делом как кидают гранаты Первой мировой войны. Оказалось, гораздо сложнее, чем современные мне прежнему: как там Ваня показывал? Сначала снимаем кольцо, оттягиваем вот этот шпенёчек, жмём на рычаг, поворачиваем эту чеку поперёк, одеваем кольцо обратно. Потом вставляем Г-образный запал и закрепляем. Руки холодило от гранаты, и я даже слегка замёрз сейчас в этот июльский вечер, когда проделывал осторожные манипуляции. Я понял и сделал всё правильно, и граната не взорвалась у меня в руках, но общаться ещё раз с малознакомыми взрывными устройствами желания у меня больше не было. Только необходимость заставила меня пойти на такой шаг: устроив шум, я надеялся сорвать планы восстания, поднять панику с неразберихой. А скоро, как мне помнится, вечером около восьми несколько отрядов левых эсеров должны быть посланы захватывать телеграф и телефонную станцию. Я присел в стороне от окна и прислонился затылком к стене ...
       
       Через полчаса по ощущениям привычный шум в особняке усилился. Из ворот вывалилась толпа матросов и солдат человек тридцать-сорок. Ага, такими отрядами как раз и занимали телеграф с телефоном. Ну что ж, придётся работать...
       
       Поднимаюсь, зажимаю рукоятку гранаты с рычагом, сдвигаю кольцо. Перемещаю чеку. Бросок через окно. Прячусь за подоконником. Раз, два, три, четыре... Взрыв! До матросов было ещё далеко, так что убитых и даже раненых быть не должно. Привстаю и устраиваю пальбу по окнам особняка и по воротам. Выпускаю по пол-барабана из обоих наганов. А теперь наганы в мешок, ноги в руки, и исчезаем отсюда с максимальной скоростью...
       
       Сбегаю по лестнице, выскакиваю из чёрного хода во двор и бегу к арке напротив. Там проход к соседним домам. Пробегая арку, слышу из-за оставленного позади дома беспорядочную пальбу и разозлённые крики. Пробегаю проход, мчусь между домами. Ещё один двор, дома впереди, арка выхода из двора. Проскакиваю пустой двор и выглядываю наружу. Быстро квартальчик, однако, кончился - передо мной уже Малый Трёхсвятительский переулок. Выхожу и твёрдым шагом пересекаю его по диагонали, стараясь не приближаться к кучкам вооруженных людей. Перед самым входом во двор на противоположной стороне переулка какой-то матрос обращает на меня внимание:
       - Эй, ты, тама! Пехота! А ну, стой! Документы, кто таков будешь?!
       
       Делаю вид, что не слышал, углубляюсь во двор. Если остановят, самое меньшее, что сделают, это отберут всё оружие и деньги - попросту ограбят. Я не большевик, но за удостоверение уголовно-розыскной милиции тоже могу огрести.
       - Эй, слышь! Стоять! Братва, держи его!... - доносится сзади.
       
       Поворачиваю голову вбок и замечаю, что матрос сдёрнул винтовку с плеча. Делаю рывок вперёд и в сторону, в стену арки прохода ударяет пуля, и доносится грохот выстрела. Не останавливаюсь, жму вперёд изо всех сил, слышу сзади топот множества ног и крики. "Только бы не тупик!" - мелькает пугающая мысль. Петляю между домами, проскакиваю дворы. Подбегаю к Хитровке, проношусь мимо ночлежек, огибаю биржу труда... Ффух... Оторвался!... Давно я так не носился, наверное, только когда был мальчишкой ещё в той, прежней жизни... Хватал ртом воздух, в боку кололо. Перехожу на обычный шаг и, отдышавшись на ходу, большим крюком обогнув место предстоящего восстания, иду домой.
       
       Ночью я услышал артиллерийскую стрельбу. Несколько раз бухнула пушка, вдалеке были слышны пулемётные очереди. Затем всё стихло. Видно в этот раз большевики успели быстро собрать войска для подавления мятежа, не то, что в прошлой истории. Тогда нужное количество людей наскребли только к следующему дню, ведь самые боеспособные части в прошлой реальности были отправлены именно 6 июля из Москвы в Ярославль, Рыбинск и Муром на подавление восстания организации Савинкова в этих городах. Это интересный пример для конспирологии, что иногда в истории совпадение - это просто совпадение. И то, что в Ярославле правые эсеры, а в Москве эсеры левые подняли восстания в один день (правда, савинковцы 6-го числа ночью, а левые эсеры днём), это, как ни странно, совпадение. Никаких связей между этими событиями ни большевики, ни будущие историки не усматривали.
       
       Здесь же, в нынешней истории, ярославского мятежа сегодня не случилось, и войска никуда не уходили. Возможно, частично и благодаря моему вмешательству, тут уж точно не узнаешь. Но в любом случае, остается только порадоваться.
       
       В последующие дни в общих чертах мне стало ясно, как разрешилась заварушка с левыми эсерами. Похоже, они не успели серьёзно проявить себя и настроить против себя большевиков, хотя наверняка факты попытки покушения на посла Мирбаха стали большевикам известны. Наверное, большевики выдвинули ЦК ПЛСР какие-нибудь жёсткие требования, и те вынуждены были на них пойти, так как Съезд закончился без всяких неожиданностей и без исключения партии левых эсеров. Не считать же неожиданностью то, что во время голосования резолюции о Брестском мире фракция левых эсеров демонстративно вышла из зала и не принимала участия в голосовании, такое не было редкостью. В газетах я так же заметил, что из коллегии ВЧК исчезла фамилия левого эсера Александровича, принимавшего участие в подготовке покушения. Однако некоторые левые эсеры остались на своих постах, и в крестьянских Советах депутатов они по прежнему преобладали. Кстати, и риторика вокруг деревенских комитетов бедноты в газетах утихла, я надеюсь, большевики от комбедов быстро отказались, только в отличие от прежней истории, сделали это гораздо раньше, и, возможно, тоже в ходе договорённостей с левыми эсерами. Ну что ж, тем лучше, комбеды не успели натворить бед и настроить против себя и поддерживающих их большевиков среднее крестьянство.
       
       В итоге всё вышло слегка лучше, чем в предыдущем варианте истории, чему я не мог не радоваться. А у меня была моя обычная работа и её задачи, которые никто не отменял. Так что через неделю нам с Пашей Никитиным предстояла командировка за главарём очередной разгромленной банды, в одиночку сбежавшим из Москвы на своё прежнее место жительства в один из губернских городов на север от столицы.


Золотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого Легиона

Онлайн Wens

  • Генерал-полковник
  • *

+Info

  • Репутация: 621
  • Сообщений: 3582
  • Activity:
    11.5%
  • Благодарностей: +3347
  • Пол: Мужской
  • В жизни всегда есть место для простого и вечного
Re: Читатель -- Недостреленный
« Ответ #19 : 13-02-2019, 01:21 »
+1
You are not allowed to view links. Register or Login
Глава 14. .
 
 
   Паша Никитин сделал себе наконец-то открытую кобуру для нагана на пояс. Нашлась стандартная кобура, и, по моему образцу, мы с ним и Иваном соорудили Павлу такую же, как у меня. Тем из нас в уголовно-розыскной милиции, кому приходилось часто пользоваться оружием, пришелся по вкусу мой способ ношения. В кармане пиджака наган носить, конечно, можно, но вынимать долго и неудобно, а счёт, бывало, шёл на секунды. Из-за пояса рука успевает схватить наган быстрее, но засунутый за поясной ремень револьвер не сказать чтоб совсем не мешает. В обычной застёгивающейся кобуре наган носить легче, но быстрота опять же страдает. Вобщем, все оценили по достоинству скорость выхватывания оружия и удобство ношения, а в особенности наша "бандгруппа", которая занималась расследованием самых наглых налётов и ликвидацией крупных банд, и такая кобура у нас в милиции стала неким шиком. Однако мою наплечную кобуру с браунингом слева и финкой справа никто не видел. Не то чтобы я делал из этого какую-то тайну, но мне обычно хватало нагана, браунинг я не использовал, и он так и лежал в кобуре сбоку под пиджаком никем не замеченный. Только Ваня Гусь, когда мы как-то, еще в начале июня, остались в помещении с ним и с Пашей втроём, шутливо спросил:
   - Саня, ты же раньше с двумя наганами ходил, а сейчас что, осмелел, с одним ходишь?
   - А что так сразу "осмелел", - так же шутливо ответил я. - Я и сейчас с двумя стволами. Если ты не видишь, не значит, что их нет.
   - Ну, про твой наган в новой кобуре мы и сами знаем, - подключился Павел, - а вот ещё один где?
   - А вы найдите! - предложил я, смеясь.
   - В карманах, положим, пусто... - сообщил Паша, проверив боковые карманы моего пиджака и похлопав по груди по месту внутреннего кармана.
   - А ты сзади за ремень заткнул! - азартно воскликнул Ваня и провёл руками по моему поясу. - Нету... - озадачился он.
   - Неужто в штанах спрятал? - спросил Павел и похлопал сбоку по моим солдатским штанам.
   - А дамский браунинг и в рукав спрятать можно, - со знанием дела заявил Ваня и общупал рукава моего пиджака.
   - А может, дамский в обмотки замотан, - задумчиво предположил Паша и потыкал в мои солдатские обмотки.
   - Вы еще в фуражке поищите! - я засмеялся, и не дожидаясь, когда они начнут с меня снимать пиджак, провел правой рукой за полой пиджака, и в моей ладони оказался браунинг. - Руки вверх! Стрелять буду! - пошутил я.
   - А где ж ты его прятал, в потайном кармане? - удивился Павел. - Нет?!
   - А покажь, где! - загорелся Иван.
 
   Я снял пиджак, и друзья с удивлением уставились на мою самодельную конструкцию из портупеи.
   - Вот это да! - восхитился Паша. - Раз, и пистолет в руке!
   - А это что? Ух ты, финка! - обратил внимание Иван.
   - Боевой трофей, - пояснил я. - Ей меня порезать хотели, но не вышло.
   - Силён, брат! - уважительно присвистнул Гусь. - И портупея твоя хитро придумана. Тайная штука. Про неё никому болтать не надобно.
   - И мы не будем, - добавил Павел.
   - А вот на пояс такую кобуру нам пригодилось бы. Верно, Пашка?
   - Ага, - согласился тот. - И мне бы тоже. Поможешь? - обратился он ко мне.
   - Само собой! - широко улыбнулся я. - Надо револьверную кобуру добыть, сделаем.
 
   Ваня вскоре смог где-то выцыганить сначала одну, потом вторую кобуры. Сделали сперва ему, и вот до Пашиной руки дошли. Как раз перед нашей поездкой, так что Павел поехал экипированный по нашей уголовно-розыскной "моде".
 
   Выехали мы утром поездом в жестких вагонах, заполненных отправляющимися в деревни за продуктами людьми. Борьба с "мешочниками", возящими хлеб и другие съестные припасы из деревень на обмен и торговлю в город, властями велась, так как это нарушало введённую государственную монополию на хлебную торговлю. Однако, с собой можно было провозить небольшие нормы разных продуктов, чем и пользовались такие отъезжающие горожане.
 
   Приехали мы на место во второй половине дня, уже к вечеру, с остановками на промежуточных станциях, с заправками паровоза водой. В дороге пожевали хлеб с варёной картошкой, взятые с собой, пропахли паровозным дымом, залетающим в открытые при жаре окна вагонов, и резким запахом табачного самосада, который курили часть проезжающих. Пару раз выходили размять ноги на перроны станций, прихватив с собой наши котомки, чтобы не их стащили в наше отсутствие. В один из таких выходов Паша поделился со мной своими думками:
   - Вот, Саш, в партию хочу вступить. Да вот не знаю, возьмут ли.
   - В какую? - на всякий случай уточнил я.
   - В нашу, в рабочую. Партию большевиков, - Павел даже немного удивился.
   - Ну мало ли, может, тебе левые эсеры понравились, - ответил я в шутку, - они же с большевиками товарищи, в Советах состоят.
   - Большевики, они наши, рабочие, за рабочий класс, - убеждённо сказал Павел. - И говорят всё верно и понятно. А левые эсеры кричат больше.
   - Ааа... ну похоже... - не споря, ответил я.
   - А ты-то сам как, надумал про партию-то? - заинтересованно спросил Паша, взглянув на меня.
   - Я ещё не до конца всё понимаю, - уклонился я от ответа, - не разобрался в тонкостях политического момента. Литературу, вот, еще надо почитать, "Манифест", к примеру, товарища Карла Маркса. А то спросят, а я и объяснить не смогу.
   - Вот то-то и оно... - вздохнул Паша. - Я вот тоже не до конца... в этом... в моменте... Вроде чувствую, что верно большевики говорят, а вот сам рассказать не умею. Думаешь, не возьмут?
   - Возьмут, - успокоил я его. - Не сразу, может, но возьмут. Почитаешь работы товарища Маркса и товарища Ленина, обдумаешь их хорошенько. И не хуже других сможешь объяснять. Ты же грамотный, смётка у тебя есть, и понимание имеешь.
   - Ага... Хорошо бы... - Паша, улыбаясь, уставился в летнее яркое небо. Паровоз вскоре дал свисток, и мы вскочив на подножку вагона, поднялись в тамбур и пошли на места.
 
     []
   Я говорил уже куда едем, нет? Это был Ярославль. Приехали мы на Московский вокзал. Пассажирский вокзал города был каменным строением, хоть и большей частью одноэтажным, но с очень высокими окнами залов и с возвышающимся в центре фронтоном.
 
   Выйдя на привокзальную площадь, мы с Павлом огляделись. Поискали взглядом патруль или милиционера, но никого не увидели. Решили спросить у прохожего, как пройти в центр города по адресу, где располагалась местная милиция. Рабочего вида парень махнул рукой:
   - Вот туда идти, по "американскому" мосту по Большой Московской, а за ним центральная часть, сами увидите.
 
   Повернув в указанном направлении, стали выходить с площади и заметили "коллегу". Милиционер сидел в теньке под растущим с краю площади деревом, надвинув фуражку на глаза, и дремал. Сбоку стояла прислонённая к стволу винтовка.
   - Позорят рабоче-крестьянскую милицию, - неодобрительно высказался Павел. - Придём, местному комиссару скажем...
   - Паша, у нас своё задание, - устав от долгой поездки, отозвался я без энтузиазма и желания спорить. - Давай придём сначала, посмотрим, что за человек этот комиссар, потом подумаем...
   Паша нахмурился, но согласился.
 
     []
   Местность вокруг была застроена одноэтажными домами, над которыми высились фабричные трубы и колокольни церквей.
   - Чего-то город какой-то маленький, - удивился Паша. - Я думал, дома здесь как у нас, в Москве.
   - Мы, наверное, в фабричном районе, в центре должно быть по-другому. Ярославль город старый, - обнадёжил я.
 
     []
   Подошли к реке, на которой стояли баржи, а на противоположном берегу в лучах закатного солнца сверкали многочисленные купола храмов.
   - Неужто, вот и Волга? - удивился Паша.
   - Да не похоже, - сомневаясь протянул я. - Волга, думается, побольше будет.
   - Эй, товарищ!... - обратился Паша к идущему навстречу крестьянину. - Это что, Волга?
   - Не, какая Волга! - усмехнулся тот. - Это Которосля. Волга чуток далече, вон тама, - он махнул рукой куда-то вправо от нас.
   - А "американский" мост где? - решили мы уточнить.
   - Дык вот-он он, - и крестьянин, развернувшись, показал себе за спину. - Вон тама стоит, переплетённый. Это он самый и есть.
 
    []
     []
   Вдалеке над дорогой и впрямь виднелось какое-то ажурное сооружение. Поблагодарив подсказчика, мы двинулись прямо по широкой дороге, идя рядом с редкими едущими телегами. Перейдя по мосту реку, мы вскоре оказались на большой вытянутой площади, с одной стороны которой возвышались белые стены и башни какого-то древнего монастыря.
 
    []
   Тут нам опять пришлось спрашивать, где мы находимся, и как пройти до милиции. Оказалось, мы на Богоявленской площади рядом со Спасо-Преображенским монастырём, и нам указали рукой на нужную нам улицу.
 
    []
    []
   Через небольшое время мы заходили в здание этого советского учреждения.
   Спросив у дежурного, мы узнали, что комиссар, товарищ Фалалеев, у себя в кабинете, и нас проводили к нему. В комнате у длинного стола стояли двое: человек лет тридцати в военной форме, похожей на офицерскую, но без знаков различия, и высокий и крепкий курчавый парень в белой рубахе. Комиссаром оказался человек в форме. Мы представились, подошли с другой стороны стола и предъявили удостоверения, рассказав о цели приезда. Комиссар с парнем переглянулись.
   - Как долго будете искать вашего бежавшего бандита? - задал вопрос комиссар.
   - Как получится, - ответил Павел. - Надеемся не задерживаться. Адрес его предполагаемого места у нас имеется. Нам бы проводника, чтоб показали дорогу, и если поймаем, запереть бы его у вас до отправки в Москву. А то обратного поезда сегодня не будет, хорошо, если завтра.
   - Запереть у нас - пожалуйста, - усмехнулся товарищ Фалалеев. - А ночевать вам есть где?
   - Нету, - ответил Павел.
   - Ну, мы вас пристроим здесь поблизости, - успокоил комиссар. - И проводника дадим. Греков, организуй.
   Здоровый парень коротко кивнул, и прищурившись, глянул на нас.
 
   - Вот такой еще к вам вопрос, товарищи, - вспомнил Фалалеев. - Вы члены какой-нибудь политической партии?
   Сам не понял, что меня дёрнуло сказать, наступив Паше на ногу:
   - Не, мы беспартейные. В политике не шибко разбираемся, он вот рабочий, я из крестьян. Мы вот грабителей ловим.
 
   Наверное, мне не захотелось выслушивать лекцию о текущем моменте или вступать в политическую дискуссию, где была опасность выйти из роли и повести себя не похоже на выходца из крестьян.
   - А, ну ладно, - покивал товарищ Фалалеев, - успеете еще, когда разберетесь. Успеха, товарищи. Греков, проводи.
   Греков мотнул нам головой:
   - Ну, пошли, что ли...
 
   Мы вышли вместе с ним из кабинета, и он куда-то быстро ушёл, бросив нам:
   - Здесь ждите.
   Через минут пять-десять он появился с парнем в распахнутой поношенной студенческой тужурке и фуражке и сказал, кивнув на него:
   - Морозов отведёт по вашему адресу и после сюда приведёт, - после чего не прощаясь ушёл скорым шагом.
 
   Мы назвали свои фамилии, Морозов по-взрослому твёрдым голосом назвал свою и спросил нужный нам адрес. Отвечая "студенту", мы вышли на вечернюю улицу, где Морозов повёл нас какими-то переулками, пересекая более крупные улицы.
   - В какой стороне этот дом-то? - спросил Павел у парня.
   - На окраине, ближе к Всполью. Это станция такая, - пояснил "студент".
   (Ныне на месте ж/д станции Всполье находится вокзал Ярославль-Главный).
 
   Через полчаса по ощущениям мы были уже на месте. Окраинная улочка была застроена одноэтажными деревянными домами, перед воротами одного из которых мы и остановились. Морозов несколько раз стукнул кулаком по высокой калитке из сплошных досок.
   - Кто там еще? - сразу раздался из-за ворот грубоватый голос. Кто-то, похоже, находился во дворе.
   - Проверка документов, милиция, - крикнул Морозов.
   - Да намедни были, чего опять? - недовольно отозвались из-за ворот, - может, ты и был.
   - Надо, значит, - твёрдым голосом ответил Морозов. - Открывай, давай.
 
   Калитка со скрипом отворилась, пропуская внутрь двора. Морозов шагнул вперёд, за ним мы с Павлом. Зайдя, я сразу шагнул вбок, и мы с Павлом слегка разошлись в стороны. Во дворе перед воротами рядом с запряженной в телегу лошадью стоял бородатый мужик в косоворотке, картузе и сапогах. На телеге сидел человек в пиджаке, сапогах, в кепке и с заметными отметинами на лице.
   - Степан по прозвищу Рябой, вы задержаны, - сказал человеку с отметинами Павел Никитин. - Московская уголовно-розыскная милиция...
 
   Степан оглянулся на дом, похоже, приготовившись рвануть в него или в огороды, но у нас мгновенно в руках оказались наганы, направленные на него. За недавнее время быстро выхватывать оружие из открытой поясной кобуры мы наловчились. Стояли мы так, что мужик в косоворотке тоже мог попасть под огонь, чуть доверни мы револьверы. Морозов молча смотрел на происходящее, никак не реагируя.
   - Ладно, сыскари, покамест ваша взяла, - скривился Рябой. - Не успел я нынче. Говорила мне чуйка, за город уходить, что-то будет. Думал иное, ан нет, вы пожаловали...
   Павел подошёл сбоку к пойманному бандиту, держа того на прицеле, и провел рукой по его пиджаку, вынул из его кармана наган и переложил к себе. Ощупал голенища сапог, из одного из них вынул нож, после чего вынул из своего кармана приготовленный ремень и, скомандовав "Руки!", связал им руки Рябого.
   - Морозов, выходи первый на улицу, - сказал Павел "студенту". Тот вышел, следом за ним шагнул боком я, держа револьвер направленным на Рябого.
   - Давай, гражданин Рябой, двигай, - скомандовал Павел. Бандит слез с телеги, сплюнул под ноги и, пройдя к калитке в воротах, вышел на улицу. Отставая на три шага за ним вышел и Павел. Бородатый мужик во дворе так и остался стоять. Через минуту, когда мы отошли от дома, сзади послышался скрип открываемых ворот, цоканье копыт и громыхание телеги. Тот мужик, видимо, всё же решил ехать куда-то и один, так же как до этого собирался со своим знакомым Степаном Рябым.
   - Ничё, ничё... - сказал, зло ухмыляясь, Рябой. - Я ить опять убегу, до Москвы не доеду. Ишшо посмотрим, кто живой-то останется...
   - Шевели ногами молча, - бросил ему Павел. Степан Рябой криво усмехнулся, но замолчал.
 
   До милиции нас провёл Морозов, там мы по разрешению комиссара Фалалеева сдали задержанного незнакомому милиционеру в подвал под замок, сняв с его рук обмотавший их ремень.
   - Эй, а жрать чё? Дадут? - спросил Рябой.
   - Завтра утром кормить будем, - хмуро ответил милиционер, закрывая за ним дверь на ключ. - Вон кувшин с водой, потерпишь...
 
   После быстрой и удачной поимки Рябого мы с Пашей обрадованные были отведены тем же Морозовым в комнату в соседнем с милицией доме, где могли поспать до утра, чтобы завтра попытаться уехать с пойманным бандитом в Москву. Комната, по-видимому, и использовалась для подобных целей - дать иногда сотрудникам переночевать, в ней стояли четыре разных по виду металлических кровати, на высоких спинках которых были разные завитушки и металлические шарики. На пружинных сетках кроватей лежали старые ватные матрасы, застеленные потёртой тканью. "Клопы бы не покусали..." - подумал я. - "Кто знает, как тут у них с этим. Ещё и домой принесёшь".
   - Ты, Паш, как хочешь, а я на матрасах спать не буду, - заявил я. - На сетке полежу, пиджак постелю. А то вдруг у них тут клопы водятся.
   Паша, подумав, тоже согласился со мной. Притащить этих кусачих паразитов в одежде домой в Москву желания не было. Мы убрали матрасы на одну кровать в углу комнаты, перекусили остатками продуктов из наших мешков и улеглись спать.
 
   Этой ночью за окном постреливали почему-то больше привычного. Или это у них тут в Ярославле обычное явление? К утру стрельба разгорелась ещё сильнее. Утром в дверь забарабанили, и из-за неё послышался голос Морозова:
   - Комиссар Фалалеев срочно просит к нему прийти! Пойдёмте, я проведу.
   - Щас, оденемся, - крикнул я, цепляя на себя свою портупею, надевая пиджак и наматывая обмотки на ноги. Спали мы не особо раздеваясь.
   Закончив с одеванием и обуванием, и схватив наши мешки, мы открыли дверь и увидели бледное с пятнами румянца на щеках лицо "студента".
   - Ну, веди что ли, Сусанин, - выдал в шутку я, на что Морозов дёрнулся, развернулся и пошел быстрым шагом.
 
   Вход в здание милиции чем-то отличался от вчерашнего, но на ходу я не смог сообразить, чем. В кабинете комиссара обнаружились стоящими сам Фалалев, Греков в той же белой рубахе, но с закатанными рукавами, и сидящий на полу привалившийся к стене худощавый парень со связанными руками, в военной форме, со следами свежих побоев на лице, зло глядящий на всех. Не успели мы с Павлом удивиться и высказать вопросы, как Греков шагнул ко мне, выхватил из моей открытой поясной кобуры наган и наставил его на меня. Боковым зрением я заметил, что Морозов так же внезапно вытащил револьвер у Павла. Фалалеев обратился к нам:
   - Граждане, этой ночью власть в Ярославле и некоторых других городах вырвали из рук большевиков, и она перешла в руки Северной Добровольческой Армии. Во главе Правительства стал представитель генералов Алексеева и Деникина Борис Савинков. Повсеместно рабочие и крестьяне переходят на нашу сторону, вооружаются и вступают в наши добровольческие отряды. Поскольку вы, граждане, не являетесь предателями-большевиками, то мы даём вам возможность примкнуть к нашему истинно народному восстанию и доказать на деле свою преданность народу. Вот перед вами, - Фалалеев сделал небрежный взмах кистью руки, - большевицкий мерзавец. Убейте его и вступайте в наши ряды.
   На этих словах Греков ногой ударил того парня в живот, парень попытался закрыться связанными руками, но ему это не совсем удалось, и он согнулся от удара.
 
   Ожидая нашего ответа, Фалалеев подвесил к поясу две гранаты, а Греков свободной рукой вынул из мешка на столе с десяток цилиндриков длиной чуть больше ладони и моток черного толстого то ли провода, то ли веревки.
   - Греков, зачем тебе это всё? - поморщился Фалалеев.
   - На арт.складе ночью взял, дома большевиков буду взрывать, вместе со всеми ихними... - нехорошо усмехнулся Греков.
   - Ну так как, граждане, каково ваше решение? - обратился к нам Фалалеев.
 
   "Ситуация аховая, - с мрачной решимостью подумал я. - Тут либо ты убьёшь, либо тебя. Делать нечего, выбор небольшой..."
   - Да я, собственно, никогда с большевиками быть не хотел, - говорю я. - В милицию пошёл, чтобы еда была, совсем голодно было. Ну, и грабителей ловил, да.
 
   Незнакомый большевистский мерзавец вскидывает голову и смотрит с вызовом, Павел уставился на меня, а я продолжаю:
   - Я и сам из деревни, и брат у меня тама, люто большевиков не любит. Вот чего пишет мне, что большевики творят-то... - и я, сделав небольшой шажок вперёд, лезу левой рукой за борт пиджака. Рука нащупывает деревянную рукоятку и "грибок" на навершии. Резкий взмах левой рукой, и финка лезвием полностью погружается в грудь Грекову, стоящему слева от меня. Глаза его стекленеют, но он какое-то мгновение продолжает стоять на ногах. Сжатые и согнутые пальцы правой руки бьют что есть силы Фалалееву, стоящему справа, в кадык. Фалалеев хрипит, отшатывается, хватается за горло, и падает. Краем глаза замечаю, как кулак молодого рабочего Никитина бьёт по голове Морозова, и тот оседает на пол. Тут и у тела Грекова подгибаются ноги, и он валится вниз.
 
   У меня уже больше десятка убитых в перестрелках бандитов на счету, и вроде привык, но ножом орудовать совсем не то, что пулей. Тяжелые были ощущения, убивать вот так собственными руками человека... Повторять не хотел бы. Но, как видно, находясь здесь, в этом времени, уже огрубел, и подобные чувства, нахлынув, вытеснились осознаванием текущей хреновой ситуации.
   - А я в тебе Саш, и не сомневался, - облегченно сказал Павел. - А уж когда ты про брата сказал, то уж сразу догадался, что опять ты что-то придумал. У тебя и брата-то нет...
   - Это хорошо, что не сомневался, - перевёл дух я. - Не поверил бы мне, промедлил, и Морозов нас тут обоих бы из нагана в два счёта уложил. Ты как его?
   - Вроде живой ещё... - ответил, склонившись к "студенту" Паша. - Мозготрясение-то точно будет.
   Проверяю Фалалеева. Тот еще дёргается, но уже не жилец.
 
   - Вы откуда? Из ВЧК? - разлепил слипшиеся от засохшей крови губы сидящий у стены парень.
   - Не угадал, из московской уголовно-розыскной милиции, - отвечаю я. - А ты кто такой? - обратился я с вопросом к избитому парню.
   - Громов Александр, военный комиссар Ярославского уезда, большевик, - хрипло, но чётко представился тот.
   Я выдёрнул финку, вытер об одежду Грекова и спрятал в ножны.
   - Тёзка, значит, - присел я рядом с ним, разматываю ему связанные руки. Отвязанную веревку кинул Паше со словами:
   - Морозова свяжи, и кляп какой-нибудь засунь, чтоб не орал.
   - Сделаю... Не развяжется... - проговорил Павел, связывая бесчувственного "студента".
   - Ну что, тёзка, идти сможешь? И куда пойдём? Это ж твой город... - это я Громову.
   - Схорониться надо. Белая контра мятеж подняла, офицерьё лютует. Из Советов, слышал, многих убили, - кряхтя и держась за бок, Громов кое-как встал на ноги. Подошёл к телу Грекова, со злостью плюнул на него, - Паскуда был, а не человек. Меня схватили когда, жену мою бил, и ребенка новорожденного чуть не убил до смерти, свои его остановили...
 
   Я вынул из руки убитого свой наган и убрал в кобуру. Потом подумал, отцепил гранаты от пояса Фалалеева и сунул их в свой мешок, вдруг с боем прорываться придётся, пригодятся. С подобными гранатами теперь я как-то знаком. А вот динамит, а в цилиндриках, похоже, был именно он, я брать не стал. Не умею я с ним обращаться, динамит, вроде, и взорваться может от сильного удара, особенно, если "запотеет". Да к нему запалы, кажется, нужны, одним бикфордовым шнуром не подорвёшь. Павел тем временем взял в руки свой наган.
   - Давай, товарищ Громов, мы тебя как-будто ведём куда-то, - предложил Паша. - А ты иди вперёд и дорогу показывай.
   Громов расстегнул у Фалалеева револьверную кобуру и вынул из неё револьвер, спрятал его за пояс штанов под надетую навыпуск рубаху и молча кивнул. Так, Громов впереди, а я с Павлом сзади, мы и вышли из кабинета.
 
   По милиции сновали туда сюда вооруженные люди, и многие, видев идущего избитого Громова и Никитина с наганом, по-своему понимали ситуацию и бежали дальше. Я шёл напряженный, готовясь в любую минуту выхватить оружие и прорываться с боем, но обошлось. Выйдя на улицу, я понял, что поменялось на входе - на месте прежней вывески с надписью "Гражданская милиция Ярославского Совета рабочих депутатов" было пустое место. Пройдя немного по улице, мы углубились во дворы.
   - Куда идём? - спросил тихо Павел у Громова.
   - К сродственнице жены пойдём, тётке двоюродной. Тут неподалёку, - хриплым шёпотом ответил тот. Петляя закоулками мы вскоре добрались до нужного места. Зашли в полумрак чёрного хода двухэтажного каменного дома, и Громов толкнул дверь квартиры на цокольном этаже. Пройдя темным неосвещенным коридором, мы остановились перед комнатной дверью, в которую Громов тихо постучал. Дверь отворилась, и на пороге появилась женщина средних лет, одетая в простое платье темных тонов и с повязанным на голове платком.
   - Господи, Саша, да кто ж тебя так! - всплеснула руками женщина.
   - Тихо, тихо, Настась Матвевна... - остановил её Громов. - Мы зайдём, пустишь?
   - Заходите, заходите, ребятки... - женщина посторонилась, пропуская нас внутрь комнаты и закрывая дверь.
   - Что с тобой-то? А Дуня где? Что с ней? - засыпала женщина парня расспросами.
   - Белогвардейцы мятеж учинили, меня под утро дома схватили, Дуняшу побили, Тёмку чуть Греков не убил, знала такого? - начал говорить тот.
   - Ох ты, изверг-то какой... - закрыла рот ладонью женщина. - Сыщик это, из милиции. Убить его мало, окаянного...
   - Уже... - усмехнулся одной, не сильно побитой стороной рта, Громов. - Товарищи вот из Москвы, кончили гада и меня вытащили, иначе б не выжил. Настась Матвевна, сходи к моим, узнай, как они, и Дуняше скажи, пусть Тёмку в охапку и как мышка затаится у кого. Опасно дома им быть, меня искать могут.
   - Да сей же час схожу... - заторопилась женщина.
   - И посмотри как там в городе, что слышно, - добавил Громов.
 
   Женщина вышла, Громов закрыл за ней дверь. Мы с Пашей сели на темные деревянные прямоугольные стулья, Громов присел на край кровати.
   - Она не выдаст? - спросил Паша у Громова.
   - Нет, - уверенно ответил тот. - Мировая тётка, Дуняшу мою с малолетства знает, и в Тёмке души не чает.
 
   Потянулись долгие минуты ожидания. Громов, шипя сквозь зубы, смыл с лица кровь, глядя в небольшое помутневшее зеркальце на верху рукомойника, стоящего в углу у двери. Рукомойник был похож на Мойдодыра из ненаписанной еще сказки Чуковского, только более простого и обшарпанного вида, с облезающей местами краской. Мы с Павлом проверили оружие, отсыпали горсть револьверных патронов Громову для его трофейного нагана, и я крепко задумался. Ярославский мятеж всё-таки и без Перхурова случился, теперь с Савинковым, и мы вляпались в него по самые уши. Повезло нам с Пашей, нашли время в Ярославль приехать, нечего сказать. И что теперь делать? Теоретически, мы с Никитиным можем попытаться уйти из города, нас тут никто в лицо не знает. Хотя остаются вопросы. Могут нас и на улице задержать для выяснения, кто такие. Куда идти неизвестно, город и окрестности не знаем, где красные, где белые, тоже. Да и Паша не захочет спокойно уходить, будет ведь с белогвардейцами воевать. Громова вот спасли, он тоже ввяжется в драку, как пить дать. А что я помню из истории Ярославского восстания моего мира? Антанта тогда требовала от Савинкова выступить в городах верхней Волги в начале июля, объясняя это своими планами по англо-французскому десанту в Архангельске, который, правда, произошёл только в августе. Скорее всего, командование Антанты захотело прозондиовать почву, отвлечь большевиков, и, в случае удачи восставших, воспользоваться плодами их победы. В восстании в Ярославле в моём мире на стороне белых участвовало около двух тысяч человек, или немного больше. В основном, бывшие офицеры, хотя были и студенты и прочие восторженные юноши. Офицеров в городе, кстати, по прикидкам было тогда тысяч пять, то есть не более половины из них поддержали восстание, но две тысячи вооруженных и опытных военных это сила. Красных тогда тоже было примерно столько же, но и то не сразу, а когда стали прибывать направленные для подавления военные части. А что можем сделать в таком раскладе мы тут, втроём? Наверное, надо незаметно пробраться к красным...
 
   Часа через два вернулась, наконец, хозяйка комнаты:
   - Дуняше передала, у них всё слава Богу. Она с Тёмкой к подруге-сменщице по фабрике тотчас же после меня ушла, у неё и останется.
   Громов облегченно вздохнул, а женщина продолжила:
   - По улицам недавно назначенного председателя губисполкома Нахимсона убитым в пролётке возят и показывают. Председателя горисполкома Закгейма тоже убили и бросили на улице, и хоронить не дают. Ещё слышала, зав.оружейным складом Лютова убили и председателя трибунала Зелинченко. По квартирам ходили, и еще человек двести в чём есть, в одном белье согнали и на баржу бросили. Кормить не дают, и даже воды набрать. А если еще кого увидят, туда же волокут или на месте стреляют.
 
   Громов с Никитиным помрачнели лицами, а Громов стиснул зубы и ударил кулаком по колену. Потом спросил у родственницы:
   - А наши-то где? Автопулеметная рота с двумя броневиками, летучий конный отряд? Почему не задавили белых?
   - Так Супонин, командир автопулеметной роты, на их сторону перешёл, с частью пулемётчиков. И Баранов, командир конного отряда. И Ермаков, командир мотоциклистов, тоже за белых. Он еще по городу носился, на большевиков указывал, - отвечала она.
   - А Первый и Второй Советские полки? - недоумевал Громов.
   - Второй полк у нас тут рядышком был, в центре, так его разоружили и разогнали. А Первый, который в закоторосльной части, тот, сказывают, воюет и белых за Которосль не пущает. И Всполье тоже у красных. А вот Тверицы за Волгой, за Николаевским мостом, те у белых, - рассказала женщина.
 
   У меня во-время рассказа неожиданно заурчало в животе от голода. Я смущенно пояснил:
   - Извиняйте, товарищи. Сего дня еще не ели ничего.
   - Ох, родимые, а мне и покормить вас нечем... - заохала женщина. - Вот разве что крупы перловой стаканчик наберется...
   - Анастасия Матвеевна, а вы купить съестного можете? - спросил я. - Вот у меня деньги есть, в дорогу взял... - я достал из внутреннего кармана пиджака сложенные денежные знаки.
   - И мои тоже возьмите, - добавил Паша, развязав вещмешок и, порывшись, вынув завёрнутые в бумажку купюры.
   - Так куплю, чего же не купить. Лавки, кажись, работают. И на площади рынок еще был, крестьяне там со вчерашнего дня в городе были, может, и не распродались еще.
   - Только вот что скажу, Анастасия Матвеевна, - предупредил я, - много сразу нее берите. Заметить могут, что вы сразу продуктов лишка берете, вдруг догадаются, что кормить кого-то будете, и что прячется у вас кто-то.
   Анастасия Матвеевна понимающе закивала, заматывая деньги в узелок, а Громов восхищенно-уважительно спросил:
   - Дореволюционный опыт нелегальной работы, товарищ?
   - Да нет, не была опыта, просто разумная предосторожность, - мне стало неловко от незаслуженного восхищения.
 
   Хозяйка комнаты ушла, а мы втроём стали совещаться. Мнения у всех оказались схожие - надо вечером тайком пробраться к красным. Громов предложил идти к станции Всполье - это не дальше Которосли, а через реку не вплавь же перебираться, мосты же, наверняка, перекрыты позициями и обстреливаются. Стрельба, кстати, снаружи периодически вспыхивала.
 
   Анастасия Матвеевна через некоторое время пришла и принесла два кило вялой прошлогодней картошки и немного репчатого лука. Занявшись готовкой, хозяйка комнаты попутно делилась с нами свежими новостями:
   - Фалалеева, милицейского комиссара, ктой-то убил, говорят. Рассказывают, бандиты из столицы своих вызволяли. А кто говорит, чекисты из Москвы приезжали и убили его и ещё троих. Половина милиции разбежалась, а другие в добровольцы к белым записались.
   Мы только посмеялись таким слухам, а женщина продолжила:
   - По городу воззвания расклеены, вот я содрала парочку и принесла. Говорят, Савинок какой-то главный здесь теперь. А ещё на Богоявленской площади в частной женской гимназии штаб ихний образовали. На крыльце постовой стоит с ружьём, и люди так и шастают туда-сюда. А я задами прошла, там за этим домом дворик, и палисадик, и деревья растут. И на втором этаже окна светятся, шум стоит, люди разговаривают громко, видать, решают что-то...
 
    []
   Я присмотрелся к воззванию. В одной из первых фраз значилось: "Совет Народных Комиссаров вместо хлеба и мира дал голод и войну." Что-то не очень-то соотносится с действительностью, подумал я, ведь именно СНК дал стране мир с немцами, пусть временный и на тяжелых условиях. В следующих предложениях: "Именем народа самозванцы - комиссары отдали лучшие хлебородные земли врагу земли русской - австрийцам и германцам. ... Этим хлебом пользуется немецкая армия, избивающая наш народ в городах и деревнях Украины..." А так-то зачем писать? Это же Центральная Рада Украины прислала на переговоры о мире в Брест-Литовск независимую от России делегацию, и она же пригласила германские войска на территорию Украины для защиты от советских отрядов. И она же обещала за это германской армии поставки продовольствия. А, хотя, кто это здесь знает, в Ярославле, вали всё на большевиков, никто не опровергнет - мысленно хмыкнул я. Далее шёл совсем уж нелогичный бред - в воззвании пишут, что если свергнем изменников и насильников-большевиков, то получим по вольной цене дешёвый хлеб. Эти господа экономики что-ли не изучали - либо по вольной цене, либо дешёвый, одно из двух в условиях дефицита. О, и в другом воззвании пишут, что отменяются все ограничения Советской власти на покупку и продажу хлеба, и что хлеб продаётся по вольной цене, причём обещают озаботиться доставкой дешевого хлеба, а спекуляция продуктами будет беспощадно преследоваться. Это как совместить? - подумал я, - ограничения торговли снимают, но спекуляция будет беспощадно пресекаться. И тут тоже - озаботятся дешёвым хлебом, но по вольной цене. Каша в голове у восставших, а вроде должны быть образованные люди. Или врут не стесняясь, пропаганда в действии.
 
   Тем временем, пока вчитывался и размышлял, Анастасия Матвеевна сварила картошки с луком, и поставила на стол в общей миске. Мы все вчетвером по очереди брали единственной деревянной ложкой кусочки горячеё картошки и отправляли в рот, слегка обжигаясь, но нам троим есть очень уж хотелось, и ждать было невмоготу. Еда быстро кончилась, и Громов о чём-то задумался, потом произнёс:
   - Я вот что думаю... Гимназия-то эта самая не так чтобы далеко отсюда. И дворик тот я знаю...
   - Думаешь, можно подобраться? - задал я вопрос, мысленно вздохнув и догадываясь, что Громов в стороне стоять не будет, и Павел точно за ним увяжется, но, с другой стороны, с помощью знакомого с местностью Громова можно попробовать что-то изменить. Вдруг получится.
   - Подберёмся, - Громов утвердительно кивнул.
 
   За окном уже стемнело, когда мы вышли из дома приютившей нас громовской родственницы. Александр вёл нас с Пашей какими-то затемнёнными двориками, узкими переулками, перелезая через невысокие заборы. Улицы пошире пересекали быстро, из темных теней проулков оглядывая их на предмет наличия патрулей. Зашли в какой-то скверик с растущими деревьями, в темноте казавшимися чёрными. За ними стояло обращенное к нам внутренней стороной угла протяженное здание с тремя высокими этажами. Несколько вытянутых вверх окон второго этажа на фоне черных ночных стен светились неярким электрическим светом. По случаю летнего вечера оконные рамы были распахнут настежь, и из четырёх рядом расположенных окон, относящихся к одному большому помещению, доносились обрывки разговоров и телефонных переговоров. Чей-то решительный голос что-то утверждал присутствующим, словно находясь на митинге. Мы огляделись, и, не обнаружив никого вокруг, подошли вплотную к стене здания под освещёнными окнами. Непуганые все какие-то, подумал я, даже часового с этой стороны не выставили.
 
   Я вынул из своего вещмешка две гранаты:
   - Ты пользоваться умеешь? - на всякий случай тихо спросил я, помня свои трудности по первому разу.
   - Обижаешь, - улыбнулся тот и так же тихо ответил. - Я на фронте был, и медали имеются. Гранаты кидать обучен.
   - Держи, одну тебе, - прошептал я, передавая ему одну из гранат.
   - А мне что? - почти беззвучно спросил Павел.
   - А тебе вот, - тихо ответил я, доставая бутылку частично заполненную керосином. Откупорив её, в горлышко бутылки просунул тряпку, которая смочилась и пропиталась горючей жидкостью и свисала концом ткани сбоку. - Спички...
 
   Пальцами показываю Громову на окна, распределив какое кому. Мы с Громовым проделываем манипуляции по вставке запалов, зажимаем рычаги на рукоятках, сдвигаем кольца и чеки на гранатах. Смотрим друг на друга, я киваю, и мы одновременно забрасываем свои гранаты в окна над нами. Павел в это время зажигает спичку, поджигает свисающую из горлышка бутылки тряпицу... Над нами гремят взрывы, гаснет электрический свет из окон, становится ещё темнее... И Павел с силой закидывает бутылку с подожженной тряпицей в своё окно. И мы как по команде втроём бросаемся в темноту сквера. На краю сквера перед поворотом за угол оглядываюсь и вижу, как пламя начинает охватывать портьеру на одном из окон. Бежим непонятными дорожками и дворами. Главное, не отстать и не потеряться в ночном незнакомом враждебном городе, мелькает мысль, и я бросаю взгляд вбок и вижу бегущего Павла. Громов бежит впереди, показывая дорогу, тоже время от времени оглядываясь и осматриваясь.
 
   Наконец, отбежав достаточное расстояние от места диверсии, запыхавшись, замедляемся и переходим на осторожный шаг. И вовремя. Перед переходом одной из улиц, высунувшись из-за здания, видим близко от нас бронированную махину на колёсах, с горящими автомобильными фарами. Это не броневик, а бронированный грузовик какой-то! Закрытая металлическими листами кабина, по бокам высокого кузова в двух выступах, как пушки на морских кораблях, торчат пулемёты. Вроде бы у кораблей такие выступы называются спонсоны, вспоминаю я. Сзади большая башня, из скошенной задней части которой выдаётся ствол пушки.
   - Это наш "Гарфорд-Путилов", из автопулемётной роты, - прошептал Громов.
 
   Дверцы бронированной кабины были распахнуты, и рядом с бронеавтомобилем стояли четыре человека в военной форме. Кто-то курил, кто-то вглядывался вдоль улицы в сторону центра города, откуда мы убежали, и где раздавались выстрелы и виднелись отсветы огня.
   - Давай, Саня, иди вперёд, пленного из себя показывай, - говорю я Громову.
 
   Он поправляет под рубахой за поясом спрятанный револьвер, наклоняет голову и начинает двигаться в сторону машины. Мы с Павлом с наганами в руках идём за ним. Выходим на улицу, проходим несколько шагов, и нас замечают:
   - Кто идёт? А, комиссара поймали. Знатно его побили... - узнаёт кто-то Громова в лицо.
   Мы подходим близко к стоявшим, и Громов выхватывает из-под рубахи револьвер:
   - Всем стоять на месте! - громко и зло говорит он. - В пулемётном отделении есть ещё кто?
   Павел и я наставили свои наганы на экипаж броневика, у которых только у одного был револьвер в кобуре, остальные, по-видимому, оставили своё оружие - винтовки - в автомобиле. Геройствовать никто из них не захотел.
   - Пулемётчик ещё один и второй номер там, - отвечает несмело один из экипажа.
   Громов направляет руку внутрь кабины через открытую бронированную дверцу:
   - А ну выходи без оружия! Стрельнём враз, ежели что!
 
   В броневике за местами водителя и командира был проход в пулемётное отделение. Из него вылезают двое парней и по указке Громова присоединяются к остальному экипажу.
   - А в башне кто есть? - задаёт Громов вопрос.
   - Нету там никого... Снарядов нету, пушкой не стреляем, - несколько человек мотают головами.
   - Скажи мне, Саша, как шофёр шофёру, ты водить броневик умеешь? - задаю я своевременный вопрос.
   - Кто за баранкой? - спохватывается Александр, обращаясь к экипажу. Из толпы настороженно выступает молодой человек.
   - Садись за руль, - командует ему Громов. - И смотри у меня! - он грозит рукой с наганом. - Залазьте, товарищи... - это нам с Павлом.
 
   Парень усаживается на место водителя, мы с Пашей пролезаем через место командира в пулемётное отделение броневика, Громов, с направленным на остальной экипаж револьвером, встаёт на подножку, держась за бронированную дверцу.
   - Трогай, давай! - бросает он водителю. Тот нажимает какую-то кнопку, двигатель затарахтел, и через несколько секунд броневик трогается с места. - На Всполье езжай, - отдаёт сквозь шум Громов распоряжение, и водитель несколько раз кивает.
 
   Громов переместился на сиденье и захлопнул бронированную дверь. Через открытые передние смотровые лючки мне было видно, как свет фар выхватывал из темноты участки дороги и стены домов. Автомобиль разогнался до скорости быстро едущего велосипедиста. Нас в пулемётном отделении трясло и качало из стороны в сторону. Стены изнутри были обиты войлоком, но не думаю, что для того, чтобы смягчать удары и толчки при езде, а скорее для защиты людей от возможных внутренних осколков броневого листа корпуса.
 
   Через минут двадцать, наверное, езды и несколько поворотов снаружи раздались сначала удивлённые, а потом возмущенные крики. Проехав еще минуту-другую мы получили и более активный отклик - в броню автомобиля с грохотом ударило несколько пуль. Громов и водитель ниже опустили заслонки смотровых лючков на передней стороне кабины. Такие бурные приветственные удары по корпусу броневика сопровождали нас еще пару минут, затем автомобиль повернул и остановился.
   - Станция Березай, кому надо вылезай, - пошутил Громов, и его слова подтвердили несколько выстрелов и пули, ударившие в броню.
 
   Александр приоткрыл бронированную дверцу и крикнул в щель:
   - Это военный комиссар Громов! Не стрелять! Свои!
   - Чем докажешь, морда белогвардейская? - донёсся отклик.
   - Я тебе щас свою морду покажу, а потом за такие слова тебе твою морду набью! - выкрикнул Громов в ответ.
   - Кажись, Громов... Голос больно похож... - послышались чьи-то слова.
 
   Александр открыл дверь и соскочил с сиденья. Обернувшись, он сказал водителю:
   - Выходи, не боись, не тронем. Броневик теперь Красной армии, будешь красноармейцем-водителем, если к белякам не переметнёшься...
 
   Снаружи раздались возгласы узнавания, и кто-то уже хлопал Громова по спине. Водитель приоткрыл дверцу и тихо вышел из машины. Мы с Пашей убрали наганы и тоже стали выкарабкиваться наружу.
   - А вот товарищи из Москвы, - Александр обратил внимание собравшихся на нас. - Меня из рук контры вытащили и изменников трудового народа Фалалеева с Грековым ухлопали.
   - Чекисты!... Из Москвы!... - раздались возгласы. Мы с Никиктиным переглянулись и пожали плечами - не спорить же сейчас с ними.
 
   Как оказалось, на станции Всполье в ночь мятежа стоял эшелон с одним из то ли батальонов, то ли сильно недоукомплектованных полков Красной армии, следующим на Восточный фронт. Этот батальон и помешал восставшим овладеть станцией. К красноармейцам из батальона присоединились остатки разоружённого восставшими 2-го Советского полка, а также большевики, некоторые левые эсеры и участвовавшие в Советской власти рабочие, которых не сумели схватить мятежники. Левые эсеры тоже преследовались восставшими, как одна из партий Советской власти, но менее активно и с меньшей злобой. Возможно, играли роль старые связи ПЛСР с членами эсеровской партии, которых у заговорщиков было немалое количество, а может быть и яркая антигерманская позиция левых эсеров, что совпадало со взглядами и программой восставших, ориентировавшихся на Антанту и с нею связанных. Хотя, с другой стороны, что меня удивляло, белогвардейцы не испытывали ненависти ни к Украинской Центральной Раде и гетману Скоропадскому, ни к атаману Краснову с их прогерманской позицией, а лишь чувствовали некую неловкость и легкую неприязнь, что не мешало Деникину, хоть и без желания, но сотрудничать с тем же Красновым. Наверное, в отношении к большевикам совпала и нелюбовь к Советской власти, и классовая вражда, и их пораженческие лозунги в Первой Мировой, которую те считали империалистической войной, и Брестский мир большевиков с Германией.
 
   На следующие утро Громов проявил кипучую активность - носился между различными красными отрядами, как красноармейскими, так и созданными из местных рабочих, согласовывая их боевую деятельность, связывался с Москвой, информируя о мятеже и доказывая его реальность. В Москве, кстати, не сразу поверили в факт Ярославского восстания, а председатель Реввоенсовета Троцкий на телеграмме из Ярославля о мятеже написал: "Распространяющих ложные слухи - расстреливать". Однако на вторые сутки московское руководство всё же поняло действительность мятежа и направило на его подавление военные части, правда, пока отдельными "подвернувшимися под руку" отрядами. В руках красных оказался расположенный рядом артиллерийский склад, отбитый в первый день у восставших, с артиллерией и запасами снарядов. Только с пулемётами у красных было напряжённо - подавляющее их количество находилось в арсенале, захваченном восставшими. Единого руководства у красных тоже не было, связь с 1-м Советским полком, расположенным в закоторосльной части, была нерегулярной, а про заволжскую часть и говорить нечего. Попытки наступления красных наталкивались на сильный пулемётный огонь.
 
   Громов попытался организовать наступление со стороны Всполья на белогвардейские позиции в городе, но красные опять откатились, отогнанные пулемётной стрельбой. Пулемёты были установлены на колокольнях церквей, которых в Ярославле множество, и в высоких каменных домах. Военный комиссар уже был готов открыть артиллерийский огонь по пулемётным точкам белогвардейцев, по их городским позициям и местам сосредоточения в городе. Однако снаряды губительно бы сказались и на городе, и на его жителях, и я предложил Громову попытаться вначале использовать более точечные методы:
   - Послушай, Саня, - сказал я, - не может же быть, что среди нескольких сотен красноармейцев нет опытных фронтовиков и метких стрелков.
   - Ну, должны быть... - ответил он, не понимая к чему я клоню.
   - Вместо того, чтобы артиллерией по городу палить, давай гасить белогвардейские пулеметы меткой стрельбой из винтовок. Здесь же город, есть где укрыться, не в голой же степи.
   - Так попробуй, а? - загорелся Громов. - Ты ж фронтовик, мне Паша говорил. Стрелков я подберу. Попробуйте тот пулемёт сбить, что нам сегодня днём всю атаку сорвал.
 
   Тут я, честно говоря, растерялся. Это по биографии я "фронтовик", то есть мой предшественник в этом теле. А я то из винтовки Мосина и не стрелял никогда в прежней жизни, только из "Сайги" да "Вепря" пробовал, и то немного. И что теперь? Мда, не идти же на попятную, сам предложил.
   - Ну, давай, попробую... - нехотя согласился я, а Громов, обрадованный возможностью потеснить белогвардейцев, стремительно унёсся искать местных "снайперов".
 
   Таковых сыскалось вначале несколько человек. Мне дали винтовку, и я впервые взял это оружие в свои руки. Глаза смотрели на легендарную для моей прежней жизни "мосинку", а левая рука сама привычно ухватилась за цевьё, подняв ствол вверх, и правая повернула рукоятку затвора и отвела затвор назад. Вот это да! Мышечная память, выходит, сработала? Я посмотрел - патронов в магазине не было. Какой-то боец отсыпал мне патронов, и мы выдвинулись на выбранную нами заранее позицию. Ею была квартира, окна которой выходили на высокую колокольню со злосчастным пулемётом, и располагалась она не очень далеко от этой колокольни. Пройдя дворами и скрываясь за зданиями, мы зашли со двора в дом и вошли в двери комнаты с подходящим окном, которое было открыто. Жильцов попросили временно покинуть помещение и укрыться в комнатах на противоположной стороне дома. Один из красноармейцев сунулся было к окну, но я остановил:
   - К окну не подходить, перед ним не мелькать.
   Затем взял со старого дивана тяжелый чем-то набитый боковой валик и бросил его на пол ближе к дальней стенке вытянутой от окна комнаты. Сам расположился за ним на полу, положив винтовку на валик и используя его в качестве упора. Отведя затвор назад, по одному патрону, из-за отсутствия обоймы, зарядил винтовку и дослал затвор вперёд. Я был в глубине комнаты, а пулемёт виднелся под самой верхней границей окна, что давало мне надежду остаться не сразу замеченным и не быть убитым пулеметчиком в случае моего промаха. На глаз от дома до колокольни было метров, может, триста. На прицеле винтовки были ступенечки с разметкой 4, 6, 8, 10 и 12, как я понял сотен метров, а может, и шагов. Из возможных "двойки" и "четвёрки" поставил прицел на последнюю. У стоявшего рядом Громова взял бинокль, по виду похожий на более поздние классические бинокли призменной конструкции, на котором написано было "Санкт-Петербург, 1913г." В оптику был хорошо виден пулемёт, смотрящий стволом под углом ко мне, и лежащий за ним его первый номер, выдающийся из-за пулемётного щитка.
 
   - Саня, смотри там в оптику, куда попаду, - с этими словами отдал бинокль, и руки сами взяли винтовку как им было привычно, правая охватила шейку приклада и подушечка указательного пальца легла на спусковой крючок. Прижал приклад к плечу, выдохнул, задержал дыхание, постепенно нажимая на крючок. Выстрел!
   - Не видно, - протянул Громов, - вроде как и никуда не попал...
   - А винтовка-то пристреляна? - спросил я.
   - Пристреляна, как положено, со штыком... - сказал боец, давший мне оружие.
   - Тьфу ты, - сплюнул я. - А сейчас-то она без штыка, пуля в сторону уходит.
 
   Мне дали штык, и я присоединил его справа от ствола. Прицелился, выстрелил.
   - Снова мимо... - разочарованно произнёс Громов.
   - Погодь, может, в стену попал, следа от пули не видно? - с надеждой спросил я.
   - Нету, - вздохнул Александр, - как и не было...
 
   - Помнится, бывал я в горах... - промолвил боец с пышными усами, на вид уже в среднем возрасте, - так вот, ежели под уклон вверх или вниз стрелять, то пуля вверх забирает, - выдал он подсказку.
 
   "Ну точно, - подумал я, - винтовка-то всегда пристреливается на горизонтальную стрельбу, а действие силы тяжести, отклоняющей пулю от линии прицеливания, пропорционально косинусу угла возвышения цели над горизонталью. А ещё высшее образование имею! Сам не мог догадаться?" - укорил я сам себя. Хотя, с другой стороны, тут же подумал я, угол на таком расстоянии небольшой, и поправка маленькая должна быть. Может, с дистанцией ошибся?
   - Попробую ещё разок, - произнёс я, кивнув в ответ подсказчику.
   На этот раз взял чуть пониже. Выстрел.
   - Есть! - закричал Громов, глядя в бинокль. - Сняли беляка!... Нате, - сунул он бинокль ближайшему красноармейцу. - Не давайте им за пулемёт взяться! - и унёсся поднимать бойцов в атаку.
 
   Мне пришлось еще несколько раз постреливать по этому пулемёту, помешав второму номеру заменить убитого напарника и открыть стрельбу. Вдалеке слышались крики, застучал еще один пулемёт, потом бухнула пушка, и он замолк. Через часок прибежал Громов, радостно возбуждённый:
   - Продвинулись до перекрёстка, наша колокольня теперь. Отбили у белых. - поделился он успехом. - Только там дальше другие пулёмёты у них стоят. Так что, товарищи, науку поняли? - обратился он к находившимся в комнате стрелкам. - Тогда вперёд, по одному, сымайте гадов с насестов.
   - Не, Саня, по одному нельзя, - негромко возразил я ему. - Хорошо бы с биноклями помощников, если найдутся бинокли-то. Ну и к стрелку одного-двух бойцов в компанию надо бы, как заслон. А то лежишь вот так вот, целишься, а к тебе враги со стороны подойти и тепленьким взять могут, ты и не заметишь.
   - По троё ходить, значит, - скомандовал он красноармейцам. - Стрелок и два помощника, как охранение. И бинокли у артиллеристов возьмём.
 
   Так, постепенно, красные стали отбивать у белых восставших дом за домом. Пушечный выстрел, который мы тогда услышали при атаке, произвел угнанный нами бронеавтомобиль "Гарфорд-Путилов", подъехав и шарахнув шрапнелью по чердачному окну с еще одним пулемётом белых на той улочке. Шрапнель накрыла окно, поразив и пулеметчиков, и сам пулемёт "Максим", и изрешетив тому кожух охлаждения. Так и работали, где "снайперы", где броневик.
 
   А Громов с меня так просто не слез. Приказать он не мог, но по его настойчивым просьбам мне наравне с другими стрелками приходилось участвовать в "противопулемётной борьбе", как доказавшему свою пригодность и меткость. Моего отказа бы не поняли, ни Громов, ни Павел, ни красноармейцы. В напарники мне ожидаемо вызвался Паша, а у Громова я выторговал бинокль, под тем предлогом, что очень уж мне необходим в деле борьбы с вражескими огневыми точками.
 
   Командиры у восставших были не дураки. Они быстро поняли, что их против их главного преимущества противник нашёл контрсредство. Потери пулемётчиков и отступления от атак красных заставили их выискивать стрелков по своим пулемётам и высылать на их уничтожение команды. Красные потеряли несколько своих стрелковых противопулемётных троек. И мы с Павлом едва не оказались в их числе.
 
   Находясь на втором этаже дома, оказавшемся "во фронтовой полосе" между белыми и красными позициями, и который жильцы ещё ранее в большинстве своём временно покинули, я произвёл несколько выстрелов, поразив пулемётную команду, о чём с азартом сообщил Пашка, как вдруг мы слышим снизу топот множества ног. Всё, что мы успеваем сделать, это вскочить, оставив лежать на полу винтовку, выскочить из комнаты и укрыться в комнате напротив и немного далее по узкому коридору. Дверной проём в комнату с винтовкой остается открытым, но дверь в укрывшую нас комнату мы успеваем за собой прикрыть, и сразу же по коридору застучали сапоги и ботинки. Вынимая из подмышечной кобуры браунинг и двинув назад и отпустив кожух пистолета, перевожу ударник оружия в боевое положение и гляжу на Павла. Тот уже стоит, побледневший, прижавшись к стене с наганом в руке. Беру в левую руку свой наган, ждём пару секунд. Во рту пересохло, облизываю губы. В щель двери видим, как с десяток человек с винтовками вваливается в бывшее нашей позицией помещение, образуя затор. Киваю Павлу, тот свободной рукой дергает ручку двери, распахивая её, и мы начинаем стрелять... Грохот выстрелов в коридоре, крики противников, звуки падения тел и стуки об пол выпущенных из рук винтовок... Выпускаем пуль двадцать. У меня остаётся один патрон в нагане, у Пашки наган щёлкает в холостую. На этом браунинге затворной задержки нет, но нажимая на спусковой крючок и не слыша выстрела, понимаю, что магазин пустой...
 
   Их действительно было десять человек. Все с винтовками, неудобными в узком помещении, что помешало противниками направить оружие на нас и выстрелить хотя бы раз. Сердце бухало, я тяжело вдохнул кисло пропахший порохом воздух. Крови было не так много. Десять трупов. Возраста похожего на наш с Павлом, ну или на возраст моего тела. Именно сейчас я полностью ощутил, что по-настоящему ввязался в Гражданскую войну. До этого момента работа в милиции, попытки подправить историю, даже "противопулемётная борьба" не давали такого впечатления. А сейчас я понял, что в стороне остаться не удалось. Совесть немного облегчало то, что этот десяток шёл нас, собственно, убивать, и мы с Пашкой прожили бы не дольше их, повернись всё в ином случае. И ещё билась мысль, что, выбери я в начале другую сторону или откажись выбирать вовсе, ситуация не изменилось бы, всё равно пришло бы к подобному. И, возможно, тогда я так же как сейчас, сам того не зная, стрелял бы в Пашку, а он так же лежал бы убитым у моих ног, столкнись мы в одной точке по разные стороны баррикад...
 
   Молча я сменил обойму в браунинге и убрал в подмышечную кобуру. Затем так же молча стал перезаряжать револьвер. Паша ни слова ни говоря уже занялся тем же самым. Жизнь ещё ранее научила нас, что оружие должно быть всегда готово к стрельбе. Потом, стараясь не наступать на убитых, прошёл в комнату, поднял винтовку, из которой стрелял, и вышел из помещения. Оставаться здесь нам было опасно. Павел шёл рядом, губы его были сжаты, а между бровей хмурилась небольшая складка. И сам он стал выглядеть старше. Вот так и взрослеют в войнах вчерашние молодые и романтичные парни, подумалось мне.
 
   Из Москвы прибывали одно за другим подкрепления, в отсутствие боевых действий с белочехами в европейской части, красноармейских частей хватало. А сопротивление восставших, напротив, стало слабеть. Где "снайперами", где пушкой броневика прямой наводкой, но пулемёты противника удавалось постепенно подавлять, и "белые" теряли квартал за кварталом. А через пару дней, когда их добровольческие отряды стали разбегаться, красные заняли центр Ярославля, а разрозненные остатки белых, среди которых был опять ускользнувший Савинков, ушли по Николаевскому мосту за Волгу и, пробившись через заслоны красных, рассеялись по одиночке по деревням и дорогам. Как мы потом узнали, важную роль сыграла наша диверсия с гранатами: были уничтожены, убиты или тяжело ранены члены штаба восстания, почти все старшие офицеры, а Савинков был легко ранен и контужен, так что участия в дальнейшем восстании не принимал. Эти взрывы сильно подорвали и боевой дух мятежников, и внесли неразбериху в управление боевыми действиями. В итоге красные воевали с добровольческими отрядами без единого командования. А бутылка с керосином устроила пожар на штабном этаже, который восставшим удалось потушить, и здание не выгорело, но сгорели все списки добровольцев, разбитые на отряды, с их адресами и фамилиями командиров. Данный факт сильно способствовал разбеганию добровольцев и затруднил последующую работу ЧК по выявлению активно участвовавших в мятеже, но меня не сильно огорчал, а даже наоборот - возможно, думал я, кто-то из ярославцев по молодости или дурости записался в добровольцы, но затем передумали, разбежались, и не осталось следов их неправильного выбора. А замешанных в преступлениях и жестоких расправах, особо активных мятежников и без всяких списков запомнят и найдут.
 
   И что не менее важно - город Ярославль остался цел и почти невредим, не считая следов от пуль или повреждений от шрапнели, выпущенной пушкой броневика. В моей прошлой истории мятеж подавляли пятнадцать дней артиллерийской бомбардировкой, так как у наступающих красных тогда была такая же численность, как и у обороняющихся белых, при большой плотности "белого" пулемётного огня. Штаб белых тогда действовал всё время, и было в достатке грамотных офицеров, а красные в той реальности пытались штурмовать город разрозненными отрядами без единого командования. И, испугавшись последствий мятежа или выступлений навстречу им интервентов, красные подавляли тогда мятеж как могли. Артиллерия полностью разрушила в той реальности треть Ярославля, а что не смогли снаряды, то в городе уничтожили пожары. Некоторые районы стали руинами, были разрушены промышленные предприятия, а четверть ярославцев в прежней истории осталась без крыши над головой.
 
   Паша Никитин радовался победе над "контрой", и горевал от количества погибших, но ему не с чем было сравнивать. Я же ехал вместе с ним домой после расставания с Громовым еще и с чувством облегчения - пусть здесь, в этом мире, Ярославское восстание и случилось, но обошлось значительно меньшей кровью и меньшим ущербом, что не могло не радовать.
 
   Ехали мы домой, кстати, везя в Москву пойманного нами ранее Степана Рябого. Когда мы с Пашкой и с красноармейцами вошли в брошенную всеми милицию и, с трудом найдя ключи, открыли подвал, то Стёпа нас встретил как родных. Оказывается за эти дни о нём попросту забыли, вода в кувшине, которую ему хватило ума начать экономить, стала кончаться, а кормить его никто и не собирался. В эти минуты он готов был признать даже Советскую власть, которая дала ему воды и положенный продуктовый паёк...
 
 


Золотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого ЛегионаЗолотой орден Орла Девятого Легиона

 

Похожие темы

  Тема / Автор Ответов Последний ответ
0 Ответов
168 Просмотров
Последний ответ 23-12-2017, 23:17
от sergey-kyiv
0 Ответов
189 Просмотров
Последний ответ 23-12-2017, 23:22
от sergey-kyiv

Напоминаем, для того чтобы отслеживать изменения тем на форуме нужен валидный (работающий) е-майл в Вашем профиле + подписка на тему из свойств меню темы (Уведомлять -вкл.). НЕ рекомендуем пользоваться ящиками на Mail.ru (часто письмо просто не приходит). В случае попадания (проверяем) писем с форума в папку СПАМ (этим грешат некоторые сервисы) указываем майл клиенту или сервису - НЕ спам.